Румия - Мария Омар
– Он дерзкий такой. Как его реально зовут?
– Жарас. Наши его боятся. Пытались рыпнуться – он таких ребят привез!
– Ты там поосторожнее с ним!
– Он с девушками вежливый. Не то что поселковские дураки.
Румия вдохнула побольше воздуха и спросила, стараясь сделать голос равнодушным:
– Азамат пишет?
– Редко. Про тебя все время спрашивает. Да я уж совсем о нем забыла.
Наболтавшись, они пожелали друг другу спокойной ночи. Глаза у Румии стали слипаться, и тут послышался шорох. Кто-то скребся со стороны окна. Она привстала. Тихо подошла к шторе. Звук прекратился. Она пошла назад и услышала шорохи снова.
– Айка, – шепотом позвала Румия.
Подруга не отвечала.
– Айк, – пришлось трясти ее за плечо. – Просыпайся!
– Чё-о? – раздался сонный голос.
– Там кто-то шуршит.
– Да фиг с ним!
– Ну пожалуйста, я боюсь!
Румия включила свет, и только тогда Айка встала. Сначала стало тихо, но через полминуты под окном зашевелился кусок обоев. Айка схватила тапку и с размаху ударила по нему. Из-под обоев упала мышь. Румия вскрикнула. Мышь была маленькой и красивой, с черными глазками. Айка подняла ее бездыханное тело за хвостик и понесла в мусорку.
– Фу, – поморщилась Румия. – Бумажкой бы взяла. Вдруг она больная?
– Зараза к заразе не пристает.
Айка вытерла пальцы о сорочку, завалилась в кровать, и через пару минут раздался храп. Поворочавшись, Румия пошла в кухню читать.
Утром Айка уехала на вокзал. Румия смотрела в окно на голые деревья и думала об абике, которая тоже сидит одна, и о папе, над чьими шутками никто не смеется. Полежав с полчаса, встала, умылась и пошла в левое крыло. Айка сказала, там свои. Значит, Румия тоже должна стать для них своей.
Глава 10
День рождения
1990, поселок П. под Актобе
Мама опаливает ощипанного гуся над газовой конфоркой.
– М-м-м, пахнет-то как, а?
Прикрывает глаза и улыбается.
– Чесноком нашпигуем, пусть стоит до обеда!
Румия принюхивается и морщится.
– Мам, а яблоки в него когда?
– Это потом, перед духовкой. Доча, насыпь соли, у меня руки испачканы. Вот, и здесь, хорошо!
Мама втирает соль в пупырчатую гусиную кожу. Выщипывает полупрозрачные пеньки с дырками внутри – корешки перьев.
– Мам, а торт будет?
– Абика сказала, у себя дома пирогов напечет с сухофруктами. Я ей перекрутила на мясорубке. Торт не успею, и так столько дел! Ладно, доча?
Румия кивает. У абики вкусные пироги.
– Мам, а можно я их украшу? Все-таки день рождения.
– Конечно! Я помою посуду.
Мама наливает в миску горячую воду из чайника.
– Какой у нас стол сегодня будет, а? И холодец, и фрукты, даже березовый сок!
Румия вытирает кухонным полотенцем мытые ложки, складывает в ящик стола. Интересно, что ей подарят? Может, мама нашла платье как у балерины? Румия видела такие по телевизору. Или сережки. Она же теперь большая.
В сенцах стучит дверь, входит папа, красный с мороза, с заиндевевшими бровями.
– Ермек, соленья из погреба достанешь? – спрашивает мама.
– Сразу не могла сказать?! – он снимает толстые рукавицы. – Не пойду уже.
У мамы портится лицо. Когда папа без настроения, из нее тоже уходит радость, как будто ее вытягивают в ведьмин мешок из абикиной сказки.
– Ладно, доча, одевайся, сами слазим.
Румия не любит спускаться в погреб. Там темно и пахнет гнилой картошкой. Заплесневевшая лестница скользкая, пошатывается.
– Мам, я останусь наверху?
– Ладно.
Мама разгребает солому, откидывает тяжелую крышку погреба, спускается. Румия смотрит вниз, в темноту. Вспыхивает огонек свечи, слышится легкий звон, лестница трясется, и в квадратной дыре появляется ведро с погнутой ручкой, протянутое мамой. Внутри – трехлитровая банка с помидорами. Румия вытаскивает ее, ставит на земляной пол летней кухни. Ведро отдает маме. И так несколько раз.
Домой несут каждая по две банки. Мама – большие, с солеными помидорами и огурцами, Румия – поменьше, с баклажанной икрой и перцем в томатном соусе.
На кухне абика раскладывает пироги. Она живет в своем доме одна. Сколько мама ни звала ее жить вместе, не хочет: сама, мол, буду себе хозяйкой.
– Из-за девчонкиного дня рождения развели суету, – бурчит она. – Свадьба прям. Бешбармак бы сделали, и хватит!
– Абика, а давай я украшу пирог мармеладками?
Румия прижимается к ней сзади и греет о теплые бока руки. Абика маленькая, чуть выше нее, сухая.
– Ладно.
Когда абика добреет, ее голос становится низким, как у коровы, когда та облизывает теленка.
– Айсулу, – это она снова вредным тоном маме, – куда такие пыльные банки занесли, не могла в сенцах вытереть!
Мама говорит, абика не злая. Просто много пережила.
К вечеру Румия надела синее платье с шелковой лентой на поясе и теперь ерзает на стуле, пока мама заплетает ей косички, натягивая каждую прядь и выговаривая:
– Какие непослушные волосы, а? Не вертись! Снова будешь ходить растрепанная, как сиротка, за которой никто не смотрит! Вот мне в детстве так туго заплетали, что я могла неделю ходить.
Румия морщится. Кажется, ее глаза сейчас очутятся на лбу. Интересно, Салтанат тоже будет так крепко заплетать косы своей дочке?
Мама принаряжается в костюм, давным-давно привезенный из Казани. Он красивый, но старомодный. Румия точно не знает это, но чувствует.
Абика переодеваться не стала. Сказала, что поздравит внучку и уйдет. Она не любит, когда пьют спиртное.
Гостей пришло немного. Дядя Берик и тетя Даша, которые живут через пару домов, – мама называет их крестными Румии. Абика всегда ругается на это слово: «Русские мы, что ли?» Папа смеется: «Даш, может, будешь кіндік шеше[84]?» Приехала тетя Мадина с прической волнами, как у феи, в ярко-голубом платье с брошью-тюльпаном. Мама удивляется, как она шьет такие красивые вещи, но, когда тетя предложила скроить модное платье и ей, отказалась: куда мне такое, в школу надо надевать строгое; ты городская, вот и носи. Откуда она это взяла? Их учительница музыки выглядит как певица – и ничего. Румия обожает смотреть привезенный тетей Мадиной немецкий журнал Burda с фотографиями женщин в красивой одежде и перерисовывать понравившиеся модели в альбом.
За столом отец, раскрасневшийся от домашнего вина, много говорил:
– Десять лет, первый юбилей! Вон какая вымахала, красавица! Помню, везли Айсулу с этим кульком на машине, попали в буран, застряли, сидели, пока трактор дорогу не расчистил.
– Я так боялась ее застудить! – вставила мама. – Февраль, как сейчас, морозный был.
– Да хватит кудахтать! Она здоровьем в нашу породу. Не то что ты, от каждого сквозняка кашляешь.
Румия посмотрела в темное окно, за которым завывал ветер, увидела голую
