Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас
В голове промелькнула мысль: а где же прячется Петрона?
В спальне папа улыбнулся и открыл сумку.
– Ладно, девочки, ищите свои подарки. – Он лег на кровать и уперся головой в изголовье.
В сумке, спрятанные в скрученных рулончиками носках, нашлись разноцветные заколки для волос; в белых рукавах рубашек были цветные карандаши, наклейки и ластики с запахом винограда. Мы нюхали ластики, терли ими кожу и прижимали к щекам. На самом дне сумки лежали две книжки с картами: одна для Кассандры, другая для меня. Горы в них были рельефные и цветные, а по склонам карабкались прожилки рек.
Мы оторвались от книг и увидели, что папа уснул. Голова завалилась набок, но очки не сползли, а остались сидеть на переносице.
– Он заболел? – спросила я.
– Он пьяный, – ответила мама.
Мама сказала, что на работе пить запрещено, а папа настолько не умеет себя контролировать и так слаб духом, что не смог дождаться возвращения домой; нет бы выпить дома – он напился виски в самолете.
Петрона ушла в конце рабочего дня с таким видом, будто у нее гора с плеч свалилась. Возможно, радовалась, что не пришлось знакомиться с папой, а может, оттого, что не пришлось лгать, как мама ее научила. Правда, я не знала, ложь это или нет, – разве чужие мужчины звонили по телефону, пока мы с Кассандрой были в школе? У мамы много друзей.
Весь день и весь вечер мы слушали папин храп. Даже из нашей с Кассандрой комнаты его было хорошо слышно. На вдохе раздавался хрип, как будто он давился, потом три коротких всхрапа подряд и тишина. Папа умел спать в любое время – привычка, приобретенная на работе. На нефтяном месторождении не было постоянного распорядка, все зависело от причуд буровой установки, и он научился крепко и быстро засыпать за секунду. Когда папа спал, он словно умирал на время, но ум оставался бодрым и внимательным – на работе нельзя слишком глубоко погружаться в забытье: а вдруг понадобится дать совет насчет буровой установки, тригонометрии углов или строения почвенных пластов. Но храпел он ужасно, но хуже всего – когда был пьян.
Ближе к полуночи мы с Кассандрой подошли к закрытой двери родительской спальни: «Мам, мы уснуть не можем». Мама открыла дверь и включила лампу на прикроватном столике; мы втроем сгрудились вокруг папы и стали смотреть, как он храпит. Потом стали думать, как бы это прекратить. Трясли его за плечи, подкладывали под голову подушки, переворачивали, затыкали ему нос, приподнимали ноги, клали подушки на лицо, поднимали руки, хватали за ноги и делали «ножницы», закрывали ему рот… и наконец он вздрогнул и сел на кровати, глядя на нас глазами полными ужаса.
– Что случилось? Пожар? Что случилось?
– Ничего. Мы уснуть не можем.
– Я могу поспать внизу.
– Нет, мы тебя просто подвинем. Засыпай.
Папа закрыл глаза, рухнул на подушку и уже через секунду спал. Храп послышался снова, похожий на рокот допотопного двигателя.
Утром мама сварила нам с Кассандрой кофе в большом кофейнике. Пока она не видела, мы обе выпили по три чашки, а потом стали прыгать и бегать вверх-вниз по лестнице.
Папа в маминой комнате срывал с окон плакаты Галана. Мама топала ногой.
– Я кто, по-твоему, картинка на стене, сукин ты сын? Что, если я уйду? Что тогда будешь делать?
Мама вечно грозилась от него уйти. И папа мог бы давно догадаться, что это уловка, но мама умела блефовать как никто. Мы играли в карты, и все пробовали блефовать по очереди. Когда блефовала Кассандра, у нее отвисала челюсть даже с сомкнутыми губами. Папа двигал бровями, когда у него были очень хорошие карты и очень плохие, поэтому трудно было догадаться, какие у него карты. Но мама… с ее лицом вообще ничего не происходило, оно становилось как стенка. Невозможно было понять, о чем она думала. А я все время проигрывала, потому что не могла запомнить правила и выдавала себя глупыми вопросами: «Туз – хорошая карта?.. Если пять карт одной масти, это что?» Папа говорил, что мне везет, потому что новичкам всегда везет.
Нам с Кассандрой не надо было даже слушать их ссору; мы и так знали, что через час папа извинится, пойдет на попятную и снова повесит мамины плакаты на окна. Вот мы и бегали по лестнице беззаботные, свободные, потому что родительские ссоры были для нас обычным делом.
Возвращаясь домой, папа всегда вносил разлад в наше женское царство. Во-первых, он любил показать, кто в доме главный. «Напомни, кто в этом доме зарабатывает? Ты не сделаешь короткую стрижку, потому что я отказываюсь за нее платить».
Насчет волос и их длины у папы имелись странные правила. Мама говорила, что это предрассудки, продиктованные мачизмом – отвратительной мужской идеологией. Мама называла папу мачистом, а мы были феминистками.
То есть если бы я захотела коротко подстричься, мама бы мне разрешила, и Кассандре бы это понравилось (насчет Петроны мы сомневались – стриглась ли та коротко из-за удобства или бунтовала?).
Во-вторых, папа был отличным манипулятором. Как-то раз он выиграл в бильярд стопку американских банкнот в один доллар. Пришел домой и стал махать ими у нас перед носом и спрашивать, кого мы больше любим – его или маму. Я же эти американские доллары в гробу видела, и, когда он протягивал мне купюру, выхватывала ее у него из рук и рвала пополам; такая игра мне нравилась больше. – Эй, прекрати! – кричал папа. – Это же доллары! Настоящие!
Он заставил меня сесть за обеденный стол и совместить две половинки, стоя за моей спиной; когда я это сделала, одобрительно хмыкнул. Следя, чтобы половинки не сместились, я склеила их скотчем. Некоторые пришлось переделывать, чтобы не к чему было придраться.
И хотя он обещал этого не делать, стоило мне склеить купюру, как он снова рвал ее пополам. Сказал, что это мне урок.
– Видишь, Чула, вот что я чувствую, когда ты рвешь заработанный мной доллар! – Он сказал, что я не понимаю ценности денег, и мало того, не понимаю, что у поступков есть последствия, потому что я избалована.
Когда он махал деньгами под носом у Кассандры, та никогда не отвечала, кого любит больше – его или маму, а просто брала деньги; мол, пусть что хочет, то и думает.
Потом Кассандра призналась, что использовала стратегию обмана. Мол, если она молча возьмет купюру, папа решит, что она больше любит его,
