Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас
Повернулась к Летисии; та стояла так близко, что я чувствовала запах манго от ее волос и ее кисловатое дыхание. У нее были тонкие брови, подрисованные красно-коричневым карандашом. Волосы темные у корней и платиновые у кончиков. Я вдохнула: «Летисия, знаешь же, что я не стану делать ничего незаконного. Я не из таких». Она отклонилась назад, посмотрела на меня. «Я тоже не из таких», – сказала она.
Я поблагодарила ее за заботу, но мне хотелось поступать, как поступил бы Папи, а Папи не стал бы стоять на углу с конвертом в руках. Летисия пожала плечами. «Я просто помочь хочу, Петрона». Тогда я похлопала ее по колену. «Грасиас, Летисия, грасиас» 18.
* * *
Мами сказала: «Ну что я тебе говорила? Выживают только женщины». Она умоляла присматривать за мальчиками, но пуще всего смотреть за Авророй, нашей младшей. Мами хрипела, потому что день выдался холодный. Щеки ее покрылись тонким слоем уличной пыли, но даже сквозь хрипы я слышала в ее голосе разочарование.
Она была права: я должна была защитить Аврору.
Я побежала на площадку и нашла там Аврору – она сидела на маленьком клочке травы и рисовала в блокноте. Мне хотелось влепить ей пощечину: как она смеет напевать себе под нос в том самом месте, где солдаты застрелили парнишку? Теперь-то земля впитала кровь, но несколько дней назад, перед тем как исчезнуть, малыш Рамон встал на колени у темного пятна и сказал, что убитый парнишка был его другом и застрелили его солдаты колумбийской армии; а до этого увели его в горы, одели в партизанскую форму, сунули в руки автомат и сфотографировали, чтобы потом можно было сказать: он был партизаном. Я возразила: мол, зачем это армии, Рамон, ты что же, не понимаешь, что эту историю выдумали партизаны, чтобы новые люди пополняли их ряды? Рамон же не унимался и настаивал, что солдаты убивают невинных, что они специально переодевают их партизанами, потому что им за это дают премии и отпуска. Солдаты колумбийской армии убили его невинного друга, какие еще доказательства мне нужны? «Сукины дети, – презрительно фыркнул он. – А ведь они должны нас защищать».
Мне хотелось утащить Аврору за волосы, но, приблизившись, я увидела, какая она худенькая, какая маленькая, и накинула свитер ей на плечи. «Не бойся, Аврора», – сказала я и прижала ее к груди. Она попыталась высвободиться: «Петрона, прекрати!» – но потом увидела слезы в моих глазах. «Петрона, в чем дело?»
Малышка, я вытащу тебя отсюда.
Я взглянула на сухую землю, на высокую стену, построенную правительством, чтобы отгородить от нас богачей, живших по ту сторону. У богачей было столько денег, что они нанимали охрану и прислугу. Закрыла глаза, вдохнула запах Аврориных волос и попыталась забыть, как потеряла Папи, потом одного брата и другого, а теперь и еще одного.
Боже, помоги мне; мы все сгинем на этом Холме. Как этому помешать? Как?
6
Привет, папа, привет, мама
В день папиного приезда весь дом стоял на ушах. Купили свежее мясо и положили в морозилку; послали за кофе; долили в графин самогона; постирали папины рубашки и аккуратно сложили в шкаф; вытерли пыль на книжных полках и натренировали Петрону.
Мама проинструктировала ее, что можно и нельзя говорить.
– Если сеньор спросит, звонили ли в его отсутствие чужие мужчины, что надо сказать?
– Что я никогда не подхожу к телефону, сеньора.
– А если он скажет: а как же тот раз, когда я звонил и ты подошла, Петрона? Что ответишь?
– Скажу, что это было один раз, сеньора.
– Вот и славно. И не забывай, Петрона, слушаться надо меня. Я в доме хозяйка. А сеньор – он ничего не знает.
– Хорошо, сеньора Альма.
Мы с Кассандрой радовались папиному приезду. Со второго этажа высматривали такси Эмилио, зная, что именно он подвезет его домой. Эмилио был папиным другом еще со школы. У него был нос крючком и высокие брови домиком, и он всегда дышал на нас розмарином с чесноком. Мама рассказывала, что они с папой были коммунистами, а потом папа перестал быть коммунистом, а Эмилио остался. Его такси мы заметили издали, потому что на антенне на его капоте развевался маленький кубинский флаг. Однажды папа заставил нас с Кассандрой запомнить все флаги мира. Потом тыкал в них ручкой и записывал наши очки на отдельном листе бумаги; за каждый флаг давалось одно очко, кроме кубинского: за него давали двадцать. Мы ждали такси пятнадцать минут, но как только увидели, бросились к входной двери. Через две секунды Эмилио притормозит, папа откроет дверь, подойдет к воротам и посмотрит вверх, на окна дома.
Когда папа приезжал, он часто выглядел иначе. Как-то раз он вернулся в очках в тонкой серебристой оправе вместо обычных, в черной оправе, и его лицо показалось каким-то чужим. В другой раз сбрил усы, и густые черные брови, ничем не уравновешенные, смотрелись на лице комично. Он тогда показался нам чужим, чьим-то другим папой.
Такси остановилось, папа вышел, а Эмилио уехал, приветливо посигналив на прощание. Папа открыл ворота и зашагал к дому. А когда посмотрел наверх, его лицо осветилось, он просиял и произнес по-английски:
– О боже мой. Что за встреча!
Ослабил галстук и расстегнул верхние пуговицы рубашки. Затем, пошатываясь, поднялся по каменным ступеням; лицо у него было какое-то опухшее и обмякшее.
– От тебя пахнет виски, – заметила Кассандра.
Папа сказал, что нервничает в самолетах и, нагнувшись к Кассандре, добавил:
– Вот почему так пахнет, Кассандра. Это запах страха.
Кассандра отпрянула, а на порог вышла мама. Она обвила талию папы рукой.
– Привет, папа.
Папа улыбнулся ей с высоты своего роста и ответил:
– Привет, мама.
Привет, папа, привет, мама. Папа рассказывал, что так здоровались еще его бабушка с дедушкой, и их бабушка с дедушкой, и несколько поколений их семьи. Сложилась традиция; мужья и жены приветствовали друг друга так, и это приветствие передавалось из поколения в поколение, как фамильная драгоценность.
Мы с Кассандрой повисли на папиных рукавах, кружились вокруг него, пока он поднимался по лестнице и по коридору шел в спальню.
– Что ты нам
