Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг
Мифическое странствие.
Пока несправедливость и вина не сделались слишком явными и возмутительными, мифические странствия совершались в места вне истории. В ад, например. В страну мертвых.
Теперь такие странствия протекают всецело в пределах, установленных историей. Мифические странствия в места, освященные историей реальных народов, а также твоей собственной, личной историей.
Их результатом неизбежно становится литература. Скорее литература, чем знания.
Путешествие как накопление. Колониализм души, любой души, даже если намерения у нее самые благие.
– Даже если она чиста, даже если она изо всех сил старается быть хорошей.
На границе между литературой и знанием оркестр души начинает наяривать фугу. Путешественник спотыкается, вздрагивает. Начинает заикаться.
Не паникуй. Но чтобы двинуться дальше, не перерождаясь ни в колонизатора, ни в туземца, понадобится изобретательность. Путешествие как дешифровка. Путешествие как избавление от обузы. Я еду с одним маленьким чемоданом, без пишущей машинки, без фотоаппарата, без диктофона. Надеясь, что не поддамся соблазну вывезти оттуда хоть один китайский предмет, даже самый изящный, хоть один сувенир, даже самый памятный. У меня их и так полным-полно в голове.
Просто не терпится отбыть в Китай! Но уже сейчас, еще до отъезда, некая часть меня уже проделала долгий путь, который приведет меня на китайскую границу, уже проехалась по стране и выбралась обратно.
Перейду пешком через мост Лоху над рекой Шам Чун, отделяющей Китай от Гонконга, а потом сяду в самолет и полечу в Гонолулу.
– Где я тоже никогда не бывала.
– Сделаю там остановку на несколько дней. За три года я устала от несуществующей литературы ненаписанных писем и несостоявшихся телефонных звонков между мной и М.
А потом полечу на другом самолете. Туда, где смогу побыть одна или, по крайней мере, смогу укрыться от коллективного гула. И даже от слез вещей[37] – эту привилегию дало мне, то ли с облегчением, то ли с безразличием, сердце, подверженное индивидуализму, снедаемое нескончаемой жалостью к себе.
XIII
Я пройду по мосту над рекой Шам Чун туда и обратно.
А потом? Никто не удивится. Потом придет литература.
– Нетерпение познания
– Самообладание
– Нетерпение в области самообладания
Я охотно согласилась бы молчать. Но тогда, увы, невелика вероятность познать хоть что-то. Отказ от литературы был бы возможен, только если б я пребывала в полной уверенности, что смогу познать всё. Эта уверенность стала бы недвусмысленным доказательством моего невежества.
Раз так, пусть будет литература. Литература до и после, если понадобится. Это не освобождает меня от требований, налагаемых чувством такта и смирением – самыми нужными качествами в этой жестко предопределенной поездке. Боюсь нарушить все эти зароки – их так много, и они друг другу противоречат.
Единственный выход – познавать и не познавать одновременно. В литературе и не в литературе совершать одни и те же вербальные действия.
В кругах так называемых романтиков прошлого века путешествие почти всегда выливалось в написание книги. Человек ехал в Рим, Афины, Иерусалим или еще дальше, чтобы про это написать.
Возможно, книгу о своей поездке в Китай я напишу еще до отъезда.
Американские духи
AMERICAN SPIRITS
Перевод В. Соломахиной
История начинается в многолюдном месте вроде автовокзала компании Greyhound, разве что почище. Героиня – отважная молодая белая женщина с безупречной протестантской родословной и прекрасной фигурой. Единственный видимый недостаток отразился в ее фамилии, мисс Плосколикая.
Вопреки равнодушным взглядам, мисс Плосколикая решила ступить на путь сладострастия. В уши, то подстрекая, то предостерегая, хрипло шептали духи Бена Франклина и Тома Пейна.
Мисс Плосколикая задрала подол. Все до одного ахнули.
– Фу, фу! – дудела толпа. – Ни кожи ни рожи! Кто ж на такое польстится?
– А вы попробуйте, – храбро пробормотала она, прислонившись к белой кафельной стене.
Они продолжали насмехаться, не трогаясь с места.
В зал в белых бриджах, клетчатой рубашке и с моноклем в глазу ввалился мистер Непристойность.
– Беда ваша, ребята, в том, что у вас есть принципы, – сказал он, искоса взглянув на мисс Плосколикую, и рванул ее нейлоновую блузку, не потрудившись расстегнуть пуговицы. – Вы чересчур эстетствующие, и это никуда не годится.
Для пущей убедительности он толкнул мисс Плосколикую. Она удивленно уставилась на него, и у нее затрепетали веки.
– Нежная, как неоперившаяся голубка, – добавил он, схватив ее левую грудь и направив на восхищенных зрителей.
От толпы отделился молодой здоровяк по имени Джим.
– Эй, я, между прочим, ее муж, – заявил он. – Мисс Плосколикая – ее девичья фамилия. Дома она просто миссис Джим Джонсон, гордая жена и мать троих детей, старшая в скаутском отряде, вице-президент родительского комитета в школе Green Grove, где учатся наши дети, и секретарь местной Лиги женщин-избирателей. У нее девять и три четверти книжек торговых купонов фирмы King Korn и Oldsmobile 1962 года. Ее мать, моя теща, придет в бешенство, если вам это сойдет с рук. – Он немного помолчал. – Если я допущу такое, мистер Непристойность, сэр.
– Так-то лучше, – хмыкнул мистер Непристойность.
– Джим, – сердито позвала мисс Плосколикая. – Это бесполезно, Джим. Я всё для себя решила. И домой не вернусь.
К матовым стеклянным дверям подкатило что-то вроде коляски, запряженной тройкой чалых лошадей. Мистер Непристойность вспрыгнул на сиденье и жестом, не допускающим отказа, пригласил мисс Плосколикую. Коляска понеслась прочь; сквозь стук копыт слышались стоны и хихиканье.
* * *
У себя дома мисс Плосколикая, бывшая миссис Джонсон, прославилась самым чистым мусором во всём многоквартирном доме. Однако в том месте, куда ее привез мистер Непристойность, о законах санитарии, похоже, не слыхали вовсе. На выкрашенные белым деревянные полы беспечно падали переспелые недоеденные персики. В углу комнаты валялись скомканные листы голубой бумаги с изображением мужских и женских гениталий. На скатертях из камчатного полотна, которые никогда не меняли, виднелись винные пятна. На внутренней стороне дверцы шкафа красовалась выцветшая, испачканная губной помадой журнальная фотография Марлона Брандо. Пыль на подоконниках казалась вечной. Зубы мисс Плосколикая еле успевала почистить раз в день; постельное белье и особенно подушка, ощетинившаяся перьями, изумляли.
Из окна мисс Плосколикой виднелись океан, карусель и роллеркостер под названием «Ураган», а также крошечные фигурки, парами и семьями фланирующие по набережной. Стояло лето. В комнате будоражили воздух грязные вентиляторы, не избавляя от жары. Мисс Плосколикая страстно желала искупаться в океане, хотя и не помышляла о том, чтобы смыть резкие запахи тела, которые так привлекали мистера Непристойность. Гораздо проще оказалось удовлетворить страсть к сахарной вате. Стоило ей заикнуться о сладости, как она, завернутая в
