Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг
Я никогда не сомневалась, что когда-нибудь съезжу в Китай. Даже когда американцам стало сложно или даже невозможно туда попасть.
– Так твердо верила в это, что мне никогда не приходило в голову включить это в список трех моих главных целей.
Дэвид носит на пальце перстень моего отца. Перстень, белый шелковый шарф с отцовскими инициалами, вышитыми черным шелком, и бумажник из свиной кожи с его именем, вытисненным золотыми буквами на внутреннем клапане, – вот и всё отцовское имущество, которым я теперь владею. Не знаю, какой у него был почерк, не знаю даже, какая у него была подпись. На плоской печатке перстня тоже есть его инициалы.
– Удивительно, что Дэвиду перстень пришелся впору.
Восемь переменных:
рикша
мой сын
мой отец
перстень моего отца
смерть
Китай
оптимизм
синие хлопчатобумажные куртки
Количество пермутаций здесь впечатляет: эпическое, патетическое. Тонизирующее.
А еще у меня есть несколько фото, все сняты еще до моего рождения. В тележках рикш, на верблюдах и на палубах, у стены Запретного города. Один. С любовницей. С М. С обоими деловыми партнерами – мистером Чэнем и белым русским.
Когда у тебя невидимый отец, это как-то угнетает.
Вопр.: Но и у Дэвида отец тоже невидимый, верно?
Отв.: Да, но отец Дэвида – не умерший давным-давно мальчишка.
Мой отец становится всё моложе. (Не знаю, где он похоронен. М. говорит, что забыла.)
Незавершенная боль, которая, быть может, всё-таки, быть может, затеряется в нескончаемой китайской улыбке.
VIII
Самое экзотическое место на свете.
По крайней мере Китай – не из тех мест, куда я могу поехать просто потому, что так решила.
Родители решили не брать меня в Китай. Мне пришлось дожидаться, когда меня пригласит правительство.
– Совсем другое правительство.
Ведь пока я дожидалась, на Китай моих родителей, Китай косичек, Чан Кайши и несчетного множества народу, пересадили Китай оптимизма, светлого будущего, несчетного множества народу, синих хлопчатобумажных курток и кепок.
Идеи, которые зарождаются по ходу, предвзятые идеи, зародившиеся наперед.
Какая идея этой поездки могла бы зародиться у меня наперед?
Поездка с целью понять политику?
– «Заметки к определению понятия „культурная революция“»?[24]
Да. Но держатся они на голых догадках и оживлены ошибочными представлениями. Языка-то я не знаю. Прожив на свете уже на шесть лет дольше, чем мой отец, я до сих пор не взошла на Маттерхорн, не научилась играть на клавесине, не выучила китайский.
Поездка, которая, возможно, развеет мою личную скорбь?
Если да, то скорбь развеется усилием моей воли, ведь я больше не желаю скорбеть. Смерть неотменима, смерть необсуждаема. И неабсорбируема? Абсорбируема. Но кто кого абсорбирует? Каждому человеку суждено умереть, но у кого-то смерть весомая, а у кого-то не очень. «Древний китайский писатель Сыма Цянь говорил: „Умирает каждый, но смерть одного весомее горы Тайшань, смерть другого легковеснее лебяжьего пуха“»[25].
– Это неполный текст лаконичной цитаты из «Цитатника Председателя Мао Цзэдуна», но тут мне его достаточно.
– Обратите внимание, что даже эта оборванная цитата из Мао Цзэдуна содержит цитату в цитате.
– Из последней, опущенной мною фразы цитаты явствует, что желательна смерть весомая, а не легковесная.
Он умер в такой дали. Посетив смерть моего отца, я сделаю его весомым. Я похороню его сама.
Место, которое я собираюсь посетить, совершенно другое, во всём не такое, как я. Необязательно решать наперед, что оно собой представляет – будущее или прошлое.
Китайцы потому и другие, что живут одновременно в прошлом и в будущем.
Гипотеза. Личности, которые представляются нам по-настоящему примечательными, оставляют впечатление, что принадлежат другой эпохе. (Либо какой-нибудь из прошедших эпох, либо попросту грядущему.) Ни один неординарный человек не выглядит стопроцентно современным. А люди современные вообще никак не выглядят:
они невидимы.
Морализм – наследие прошлого, морализм царит в сфере грядущего. Мы нерешительно мешкаем. Настороженные, ироничные, разочарованные. Каким труднопреодолимым мостом стало это настоящее! Как много, ой как много поездок нам придется совершить, чтобы перестать быть пустыми и невидимыми.
IX
Из «Великого Гэтсби», с. 2: «Вернувшись прошлой осенью с Востока, я томился жаждой единообразия мира: желал, чтобы он, когда дело идет о нравственности, застывал по стойке „смирно“, а сумбурные экскурсии с правом осмотра тайников человеческих душ более не привлекали меня»[26].
– Тут про другой «Восток», ну да неважно. Цитата подходящая.
– Фитцджеральд имел в виду Нью-Йорк, а не Китай.
– (Тут можно много чего сказать об «открытии современной функции цитаты»[27], честь которого Ханна Арендт в своем эссе «Вальтер Беньямин» приписала Вальтеру Беньямину.
Факты:
писатель
блестящий ум
немец [т. е. еврей из Берлина]
беженец
умер в 1940 году на франко-испанской границе
– К Беньямину добавить Мао Цзэдуна и Годара.)
«Вернувшись прошлой осенью с Востока, я томился жаждой единообразия мира…» Почему бы, когда дело идет о нравственности, миру не застыть по стойке «смирно»? Бедный мир, весь в синяках!
Первая половина второй цитаты из трудов неназванного австрийского еврея, беженца и мудреца, умершего в Америке: «Проблема нашего времени – человек как таковой; проблемы людей блекнут и даже запрещены, морально запрещены»[28].
Учтите, я не боюсь, что поездка в Китай сделает из меня простофилю. Ведь правда проста.
Меня повезут смотреть заводы, школы, сельскохозяйственные коммуны, больницы, музеи, плотины. Будут банкеты и балеты. Меня ни на миг не оставят одну. Улыбаться буду часто (хотя не понимаю по-китайски).
Вторая половина неатрибутированной цитаты: «Личная проблема индивида сделалась посмешищем для богов, и они правы в своей безжалостности».
«Боритесь с индивидуализмом», – говорит Председатель Мао. Маэстро морализма.
Когда-то Китай означал запредельную утонченность: в керамике, жестокости, астрологии, хороших манерах, кухне, эротике, пейзажной живописи, соотнесенности мысли с письменным знаком. Теперь Китай означает запредельное упрощение.
А вот что мне ничуть не претит, когда я воображаю это накануне отъезда в Китай, – все эти призывы быть хорошими людьми. Я не разделяю страха, который подмечаю у всех своих знакомых, – страха быть чересчур хорошими.
– Как если бы хорошесть вела к потере энергии, индивидуальности;
– а у мужчин – к потере мужской силы.
«Хорошие
