Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
К тому времени, к осени девяносто третьего, нетитульное население оказалось уже в явном и очевидном меньшинстве. Голосов тувинцев, призывающих оставаться с Россией, не слышалось. Случись референдум, его результат был бы, конечно, «выйти».
В Туве тогда было всего два моста через Енисей. Один, Коммунальный, в центре Кызыла, другой, Транспортный, километрах в пяти от города, за кладбищем, возле дач. Мы жили возле первого, и когда листва с деревьев в сквере облетала, мост становился виден прекрасно. И мама рассказывала, как многие часы той осенью стояла у окна и смотрела на едущие по нему камазы. Одни с контейнерами, другие просто с наваленным в кузова скарбом – от шифоньеров до собачьих будок. В оцепенении каком-то стояла и смотрела, не в силах ничем заняться. И ждала звонка насчет дачи, квартиры…
Дачу и квартиру мы выставили на продажу примерно в июле, после покупки этого домика. Планировали продать нашу недвижимость в Кызыле и сразу купить квартиру в Минусинске.
Если бы продажа произошла быстро, то план наверняка бы осуществился. Но потенциальные покупатели просили сбавить цену, а мы боялись продешевить. В Минусинске хотелось тоже трехкомнатную, в хорошем месте, в относительно новом доме. Уже были квартиры на примете. Но с осени цены в Кызыле стали падать, а в Минусинске сначала расти, затем жилье на продажу и вовсе исчезло – всё скупили и наши земляки, и люди из Норильска, Дудинки, других северных городов и поселков, которые, казалось тогда, государство вот-вот бросит. Да и самого государства не станет. И какой тогда завоз продуктов, горючего, зачем одичавшей территории норильский никель?
И в соседнем с Минусинском, более крупном городе, Абакане, тоже скупили. А в Кызыле после принятия конституции к нам стали заходить лишь затем, чтоб осмотреть планировку и сказать: «Хорошая. Подождем. Вы ее скоро даром бросите». И ухмыльнуться.
В итоге удалось обменять квартиру на «Москвич–2141» с небольшой доплатой, которая почти вся ушла на то, чтобы перевезти вещи сюда. Что нам заплатили за дачу, уже и не помню…
Опять же – я писал об этом много раз. И в том, что считаю прозой, и в статьях, очерках. После «Дождя в Париже», который вышел в восемнадцатом году, пообещал себе, что о Туве в этом смысле – как мы там жили, как уехали – больше ни слова. Но что делать, если всё это опять всколыхнулось в душе. Стало печь.
Сотни тысяч людей перемещаются по Украине, бегут за ее пределы. Одни на запад, другие к нам сюда. Одни успевают собрать что-то, другие буквально в том, что на них. Так же бежали русские из некоторых братских республик в начале девяностых. И из некоторых районов Тувы так бежали – лишь бы жизнь спасти. Было.
Нашей семье повезло – никого не убили, не подрезали (обиходное тогда слово было), и вещи вывезли…
В конце девяносто четвертого накал так называемого национального освобождения в Туве пошел на спад. Может, из-за того, что почти все нетитульные исчезли, а скорее всего потому, что случилась Чечня. В республиках России увидели, что федеральный центр готов держать страну в тех границах, какие достались ему в декабре девяносто первого, любой ценой.
Атмосфера если и не во всей Туве, то в Кызыле, как говорится, нормализовалась (более или менее), но десятки тысяч выплеснутых (были, знаю, в их числе и тувинцы) остались вне Тувы. В том числе и наша семья. И надо подвести итог почти тридцатилетней жизни родителей здесь, в деревне из двух сотен домов и в полусотне километров от ближайшего города, жизни на этом клочке земли, в этом трёхоконном домике. Вспомнить уже без всяких беллетристических отклонений.
Ну и девяностые вспомнить. Они действительно набили оскомину, но вот я зашел на днях в аптеку в Екате, а там повсюду: «Витрина на переоценке». И сразу засквозило теми самыми девяностыми и потянуло скупать лекарства. Йод какой-нибудь, бинты, витамины. Ведь рано или поздно пригодится, а сколько они будут стоить тогда и будут ли вообще – вопрос… И с продуктами… В конце февраля супермаркеты рядом с домом опустели. Не полностью, но крупы, макароны, сахар, дешевое подсолнечное масло исчезли. С сахаром до сих пор перебои. Опять же – как не вспомнить о девяностых, не зафиксировать в голове или на бумаге эту параллель?
И еще. Еще… Страшно представить, что там будет совсем скоро – осенью, в декабре. Каким окажется будущий двадцать третий. Лучше вспоминать о девяностых. Тяжелых, казалось, беспросветных, но которые большинство из нас пережило. Переживем ли теперь хотя бы один – от февраля до февраля год…
Летом девяносто третьего деревня радовала глаз. Теперь кажется, что не было ни одного брошенного дома, почти все были свежепокрашены зеленым или синим, с белыми наличниками, и штакетник палисадников тоже покрашен, весел.
Заборы не кривые и не трухлявые, ворота, пускай в основном деревянные (на металлические моды еще не появилось), крепки.
Два больших магазина и пункт приема ягод, грибов, мяса, шкур, черемши. Контора, почта, двухэтажная школа блестит побелкой, детский сад, тоже яркий, с горкой, грибком, желтым песком в песочнице.
Особенно поразил пруд. Он был словно заснеженный от множества гусей. И в первый же вечер мы с отцом с умилением и завистью наблюдали, как хозяева сзывают их. Одни посвистывали, другие пели с берега: «Ути-ути-ути». (Почему-то «ути», хотя были в основном гуси.) И белые комки собирались в стайки, гребли на голоса.
В общем, деревня предстала нам благополучная, даже зажиточная. Наша избушка, чернеющая необшитыми бревнами, порушившийся забор и просевшие ворота выглядели самыми жалкими и бедными. По крайней мере, на нашей улице.
Через несколько дней мы поехали за бутовым камнем – надо было подновить раскрошившиеся завалинки, решили погреб копать под будущим пристроем к избушке и обложить его каменной кладкой. По дороге видели шеренги стоящих тракторов и комбайнов, недавно побеленные, как и школа, коровники, дальше поля картошки, а по ту сторону широкого, напоминающего занесенную землей и заросшую травой стену, увала – море пока зеленой, но уже колосящейся пшеницы.
(Хм, может, это и не пшеница была, а рожь или ячмень – не буду строить из себя знатока, но мне хочется думать, что – пшеница.)
Позже я сомневался в справедливости своего первого впечатления о ставшей нашей деревне. По сути, в деревнях я до того бывал коротко – ездили в лес за грибами и ягодами, заворачивали в какую-нибудь Владимировку или Бояровку купить газировки, конфет, шербета, тушенки (в сельской местности снабжение было лучше, чем в Кызыле,
