Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
Почти в каждом дворе в нашей деревне были коровы, у некоторых кони, овцы. Соседи, старики Мациевские (дом их, сменивший с тех пор нескольких хозяев, стоит напротив нашего огорода на той стороне улицы), например, держали гурток овец. Старик Мациевский, не помню имени-отчества, раза два-три в неделю гонял их по опушке бора и горевал, что здоровья нет каждый день это делать, а «без живой травы мясо не то, шерсть тусклая». Нам было приятно слышать блеянье овец, даже запах нравился – напоминало о Туве.
Мациевские были люди хорошие. Хотя… Когда я попросил продать жира, старуха продала мне моментально застывающий, быстрее армейского комбика, говяжий. Если картошку или что другое, пожаренное на нем, не съесть сразу, в тарелке образуется нечто очень напоминающее пластик. И вилкой непросто расковырять… Зачем она мне такое втюхала, ведь знала, что мы поселились всерьез, наверняка будем им, старым людям, помогать…
Не верю, что старуха сама на этом жире готовила. Стоял, видно, в банке с каких-то годов на всякий случай, и вот этот случай подвернулся. Избавилась, причем не задаром.
Куда мы его дели? Наверное, постепенно скормили собаке…
Происходили у нас с Мациевскими конфликты. Например, они сажали в низинке на нашем огороде капусту. Огород и домик были, по сути, заброшены несколько лет, хозяин жил в доме инвалидов. В первое лето мы были не против, тем более капуста уже росла, когда переехали. Но следующей весной старуха как ни в чем не бывало пришла на огород задами, где ограда была еще старая, хлипкая, и принялась рыхлить землю. Мы сказали, что теперь это наш участок. Мациевская сразу пошла в атаку: «Садила и буду садить».
Может, если бы постучала в калитку, попросила нормально, родители бы разрешили – огород еще не был нами полностью очищен, перекопан. Но она стала утверждать, что это их земля – тот клочок земли метр на два.
«Почему это ваша? – удивился отец, еще не возмутился, а именно удивился. – В кадастровом плане такого анклава нет».
«Что мне твой кадастр! Говорю, мы здесь садили столько лет, значит – наша земля».
Отца это вывело из себя. Помню, он закричал: «Там мне – моя земля, моя земля! Здесь – моя земля! Да идите вы!..» И выбросил ее тяпку за забор.
Мациевская нажаловалась мужу. Тот пришел, стал говорить, что он ветеран войны.
«А это здесь при чем? – перебил отец; я, тогдашний двадцатидвухлетний парень, помалкивал, учился, как вести себя во взрослых конфликтах. – Купили бы эту землю и распоряжались. А купили мы, она – наша».
Дня через два-три приехал их сын, ровесник моего отца – им тогда было под пятьдесят (моложе меня нынешнего). Чуть до драки не дошло, и я прихватил молоток, держал его за спиной…
Конфликт удалось погасить – разрулили, как стало принято говорить примерно в то время. И позже старик Мациевский, отец и я иногда вместе курили на толстом трухлявом бревне за нашим огородом.
«Охота еще пожить, – говорил Мациевский, – интересно, как оно дальше всё будет».
А было неспокойно в стране, которая всё же уцелела, хотя и содрогалась в конвульсиях: чеченская война, потом позорный, как посчитали многие, мир, продолжающаяся инфляция, а следом задержки зарплаты на многие месяцы, телемарафоны в поддержку Ельцина, который шел второй раз на выборы президента, нескончаемые митинги и забастовки, мошенничество, дефолт…
Старик защищал и жалел Ельцина – «трудно ему страну заново строить», – а мы с отцом, наоборот, считали, что он всё окончательно рушил… Почти через двадцать лет подобные споры стали возникать у меня с родителями, которые еще до присоединения Крыма поменяли мнение о Путине в лучшую сторону, а после так и вовсе считали его чуть ли не святым.
Сначала я горячился, а потом понял: уходящим с этого света людям важно верить, что оставляют его, этот свет, страну, в которой родились и для которой трудились, не абы под чьим руководством, что у страны есть защитник, будущее есть, что станет она еще крепче и лучше…
Да, с Мациевскими мы помирились, потом даже помогали им, старым и немощным, но и с ними, и с другими соседями время от времени возникали трения. Без этого, наверное, не бывает. У Бориса Екимова есть повесть такая, «Переезд», где мать героя много лет враждует с соседом из-за полоски земли на покосе.
Причин для вражды между соседями множество – от зашедших в огород кур, ощипавших посадки, до присвоения добра, которое плохо лежало. Но зачастую и причины забываются, и соседи враждуют по привычке, бывает, из поколения в поколение.
Это в городе ты можешь не знать имена тех, кто живет рядом, годами с ними не сталкиваться. В деревне не так – в деревне невозможно без общения. А общение очень часто приводит к конфликтам.
Вспомнил «Переезд» Бориса Екимова, вспомнилась и другая его книга – «Прощание с колхозом», сборник очерков. Некоторые я читал когда-то в журнале «Новый мир», но содержание забылось. Журнальные публикации имеют свойство забываться. За редким исключением. А вот собранные под одной обложкой очерки произвели на меня мощное и, к сожалению, гнетущее впечатление.
Я тогда писал «Елтышевых», роман о деревне, об этой деревне, о семье, которая сюда переехала, подобно нашей, из города, и погибла. Сначала, что называется, нравственно, а потом физически.
Когда я пишу, то много читаю. Во всяком случае больше, чем обычно. И в тот раз мне попал в руки двухтомник Екимова – сборник рассказов и сборник очерков. Многие рассказы я не раз читал раньше, поэтому открыл очерки.
Это летопись гибели. Очередная летопись очередной гибели русской деревни. Звучит иронично – писали о гибели и Тургенев, и Чехов, и Солоухин, и Распутин, – а с другой стороны, похоже на чудо, что каждый раз деревня восстает из могилы. Правда, восстает всё более слабой.
Сколько ругали колхозы, совхозы, но оказалось, что новые формы еще хуже. А может, дело не в форме?..
Как я выяснил позже, уехав отсюда (нужно ведь было узнать, где провел три года и где живут мои родители), деревня эта старинная, основана в 1833 году как казенное военное поселение. Таких поселений с 1829-го по
