Одичавшие годы - Геза Мольнар
Тихонько Франци отворил калитку и бесшумными шагами вошел в дом. Вот радости сейчас будет! Илонка, Илонка!..
Илонка что-то делала у плиты, когда он распахнул дверь в кухню.
— Здравствуй, жена! — счастливым голосом сказал он. — Дорогая моя! — И он с распростертыми объятиями двинулся к ней.
А она продолжала неподвижно стоять у плиты и была как чужая. Что такое? Первый порыв радости у Ференца прошел, он почувствовал беспокойство и даже неловкость. Что случилось? Человек приезжает с фронта домой, а тут…
— Это я, Ференц! Ты что, не узнаешь меня? — выпалил он, подумав на миг, не получила ли она по ошибке похоронку о нем.
— Здравствуй, Ференц, — усталым голосом проговорила Илонка.
Ференц присел на стул. Ждал, что будет дальше.
Илонка подошла к шкафу и, вынув из него какой-то сверток, положила его перед мужем на стол.
— Что это?
— А ты посмотри, — с ненавистью в голосе проговорила Илонка. — Твои письма к Саркане. Любовные письма.
Ференц остолбенел. Потом взял сверток, развернул его и, вытащив одно письмо из пачки, посмотрел на адрес. Он чувствовал себя совершенно уничтоженным.
— Беги к ней, подлец! — зло вскрикнула Илонка, опустилась на стул, уронила голову на стол и разрыдалась.
Ференц виновато глядел на жену.
Рыдала она недолго, видно, много слез пролила раньше, когда к ней в руки попали письма. Немного успокоившись, она встала, и только теперь Ференц заметил, как изменилась жена, осунулась, похудела. Под глазами легли тени.
— Ты и сейчас небось от нее идешь? Сначала к ней зашел, потом уж домой…
— Ну что ты говоришь! — запротестовал Ференц. — Это было давно. И все прошло, совсем все кончилось. Я так хотел к тебе! Еле-еле дождался… а ты так меня встречаешь. Ты же знаешь, откуда я приехал, из какого пекла.
— Твой почерк… — тихо проговорила Илонка.
Сколько раз она думала о том, как встретится с мужем, что ему скажет, и сейчас испугалась, что у нее не хватит сил высказать все до конца, как ей того хотелось раньше.
— Многие соседи знают, что ты ходил к ней. Не раз меня предупреждали. А когда ты написал ей первое письмо, почтальон сразу же узнал твой почерк и штемпель полевой почты и принес письмо мне. Решил, что тут какое-то недоразумение.
— Я сообщу об этом мерзавце куда следует, и его засадят в тюрьму! — взорвался Ференц и ударил кулаком по столу.
— Тогда и меня нужно сажать в тюрьму: это я его подкупила, — возразила Илонка.
— Послушай, Илонка, — начал Ференц, ломая голову над тем, как выйти из столь скверного положения. — Лошадь на четырех ногах, да спотыкается, а мы люди. Что было, то было. Я с этой женщиной покончил навсегда. Я такого насмотрелся на фронте, столько перенес… Неужели ты не можешь простить меня? — Он снова взял пачку писем, потом резким движением швырнул на стол. — Ведь это же бумага! Что она значит? Вчера я написал что-то, а сегодня уже забыл. Да и написал-то только, чтобы отвлечься как-то от того, что вокруг, забыться. Ведь там люди гибнут как мухи. Есть один город — Коротояк называется, — так это сплошное кладбище. И все наши парни лежат, венгры. Лежат под березовыми крестами в этом чужом городе. И я мог бы лежать там, и ты больше никогда бы не увидела меня.
Илонка пристально смотрела на мужа. Она знала, что все это правда. Другие фронтовики говорили о том же. И все-таки рассказ мужа не смягчил ее, не разжалобил. И ей не было никакого дела до его страданий. Она чувствовала только ненависть и презрение к мужу — больше ничего.
— И ты не ангел! — не успокаивался Ференц. — Может, именно ты сама и толкнула меня к ней…
— Я? Это как же?..
— А вспомни! Два года назад я как-то встретился с Дюри Гайашем, выпили мы с ним, а когда я пришел домой, вы вместе с отцом набросились на меня!.. Вот я потом, вскоре после этого, и пошел искать утешения. Ведь ты же меня поедом ела! Неужели человека нельзя понять? Ну виноват я. И перед отцом виноват, наговорил ему тогда лишнего, был неправ. Пойду к нему и попрошу прощения…
— Помню, как же! Заявить человеку, который тебя воспитал, столько для тебя сделал, что он чужой!..
Оба замолчали. Если бы Ференц был повнимательнее, он заметил бы, что перед ним уже не та женщина, которую он оставил, уезжая на фронт. Илонка, видно, все-таки решила выговориться.
— Каждый раз, как идти почтальону, я стою у калитки и жду. Закушу губы до крови и гадаю, кому он несет письмо: ей или мне. Сколько раз было, когда ты писал только ей, а мне хоть бы слово! И вот я получила твое письмо, адресованное ей. Ты там предаешься воспоминаниям. В тот год я ждала ребенка, носила его в себе, берегла, а ты тем временем таскался с этой шлюхой по разным квартирам да по корчмам… Я хотела тебя человеком сделать, а ты… Мне от людей пришлось прятаться, чтобы никого не видеть и не слышать, чтобы хоть вдоволь наплакаться, и не было этому конца — ведь письма от тебя к ней все шли и шли. — Взглянув на Ференца, как на совершенно чужого человека, она продолжала: — Что тебе нужно? Между нами уже нет того, что было… Ведь это из-за тебя я потеряла ребенка, не смогла его доносить… Ты довел меня до такого состояния, и получился выкидыш.
Ференц понял, что его семейной жизни пришел конец.
— Илонка, скажи мне свое последнее слово.
— Нет у меня для тебя никакого последнего слова. И вообще нам больше не о чем говорить.
— Ну ладно. — Ференц встал.
Он расстегнул ремень, снял с себя шинель и снова сел к столу, одним движением сбросил все письма на пол.
— Дай чего-нибудь поесть.
Поел и лег в постель, чувствуя, что жар увеличивается. К тому же заболело ухо.
Под вечер он почувствовал себя лучше, оделся и пошел в дом родителей. Встреча с отцом была радостной. Ференц начал с того, что попросил у него прощения. Старик был растроган. Обнял его и поцеловал.
— Бог с тобой, сынок! Садись и рассказывай, что там делается на этом самом Восточном фронте.
Тетушка Мартин заплакала, прижав к груди Ференца:
— Как хорошо, что ты приехал… Господь бог смилостивился… Надолго ли ты?
— На две недели.
Никто не обратил внимания на то, что Ференц мрачно настроен. Во всяком случае, никому и в
