Одичавшие годы - Геза Мольнар
Как только венгерские связисты, выставленные к реке, перестали передавать свои сообщения, в частях началась паника, солдаты побежали. Штаб корпуса оставил Шубное. Лишь к вечеру того же дня с грехом пополам удалось остановить бегущие немецкие и венгерские части и бросить их в бой. На третьи сутки командование ввело в бой резервы и снова овладело Коротояком.
От одного офицера связиста Радаи узнал о том, что на рассвете поднятые по тревоге венгерские бронебойщики, не разобравшись, сожгли два своих танка, которые отходили в тыл.
Радаи поразил рассказ о переправе русских танков через Дон. Ему вспомнились слова капитана Рац-Уйфалуши. Маленький хриплый капитан муштровал саперов на учениях и без конца твердил: «Бревна к реке нужно носить бегом! А не копаться, как вшам! У сапера только один козырь — скорость! От скорости наведения переправы зависит успех боя, а то и целой операции!»
Да, Рац-Уйфалуши прав.
Положение венгерской дивизии ухудшалось из-за отсутствия нужного количества боеприпасов. Артиллеристы рассказывали, что для борьбы с танками им прислали учебные болванки. Не лучше обстояло дело и у зенитчиков. Наступление же советских войск поддерживалось уничтожающим огнем артиллерии и «катюш». Снарядов там не жалели.
Радаи задумался обо всем, что пришлось пережить за последнее время. От отца он унаследовал враждебное отношение к немцам, сознание того, что испокон веков заклятыми врагами венгров были австрийцы, немцы, румыны да собственные политики, прислуживавшие Габсбургам и предававшие интересы страны. Против русских венгры никогда не воевали, разве что в тысяча восемьсот сорок восьмом году, да и то главными виновниками войны тогда были австрийцы. А вот теперь приходится воевать против русских. Радаи знал, что в эту войну Венгрию втянули Гитлер да венгерская аристократия, профашистски настроенная. Об этом не раз говорил и отец. Здесь, на фронте, Радаи познакомился с главным законом войны: убей врага или он убьет тебя. Долго раздумывать тут не приходится. От огня русской артиллерии и автоматов гибнут товарищи, и он до последнего дыхания должен воевать с русскими.
Близко, своими глазами видеть войну — уже одно это, наверное, может пробудить в человеке дикий инстинкт убивать, он звереет от вида крови. Нет, это глупость, ерунда.
Радаи сам удивлялся тому, с каким подъемом он говорил перед строем взвода о долге, о защите родины, вдохновлял солдат на борьбу с противником. Он говорил и сам воодушевлялся, чувствовал в душе прилив новых сил, чувствовал кровную связь вот с этими людьми, своими подчиненными.
Когда-нибудь в будущем он расскажет своему сыну о переживаниях этих дней. Он женится на Магде, у них будут дети, и они будут слушать его рассказы… Радаи почему-то был уверен в том, что его не убьют. Другие могут погибнуть, но только не он. Возможно, он попадет в плен, а может быть, и не попадет, но останется в живых.
Русские вполне могут побить немцев. И что за страна, эта Россия? Они вот все еще топчутся у Дона, а стоит только русским перейти в наступление, как весь фронт дрогнет. Чем кончится эта война? Жить нужно сегодняшним днем, только сегодняшним, так делают все.
Как-то осенью после полудня Радаи сел на мотоцикл и поехал в штаб дивизии. Погода стояла чудесная, солнечная. Мотоцикл жадно глотал километры. Скоро дорога побежала через редкий лесок. На ней было так много выбоин, что пришлось сбавить скорость. Навстречу ему по обочине дороги шла крестьянка-украинка, на спине она несла большой узел, увязанный в скатерть. Радаи почему-то остановился и стал ждать, пока женщина подойдет ближе. Увидев офицера, женщина растерялась и пошла медленнее. Кроме них, на дороге не было ни души.
Радаи жестом приказал женщине подойти к нему.
Женщина сделала несколько шагов и остановилась. Радаи улыбнулся, сам подошел к ней. Ему хотелось как-то успокоить женщину, и, протянув руку, он погладил ее по плечу.
— Куда идешь? — спросил он на ломаном русском языке.
С лица женщины исчезло выражение тревоги, и она рукой показала вперед. Затем что-то стала объяснять ему по-украински, но он ничего не понял. Радаи смотрел на нее и не мог насмотреться, хотя ничего особенного в этой женщине не было — обычная, как все другие. Смуглая, довольно молодая, сильная крестьянка.
Тишина леса по краям дороги, безбрежное море степи, там, дальше, безоблачное небо, теплые запахи земли, и женщина с ним рядом… Все это разгорячило кровь.
— Я хочу вам… — как-то неуверенно пробормотал он.
Женщина засмеялась и, покачав головой, пошла дальше. Радаи протянул руки и, схватив ее за талию, привлек к себе. Женщина с силой оттолкнула его и, не бросая своей, видимо, нелегкой ноши, побежала по дороге.
— Стой! Стой! — закричал Радаи.
В голосе его слышалась угроза. Он полез в кобуру за пистолетом.
Женщина остановилась, повернулась и медленно опустила узел на землю.
Держа пистолет в вытянутой руке, Радаи подошел к женщине.
— Ложись…
Когда он снова уселся на мотоцикл и, оглянувшись на миг, увидел удаляющуюся фигуру женщины, то почувствовал, что с этой минуты ненавидит себя, ненавидит эту проклятую войну, ведь это война превратила его в зверя… Так нельзя… Так не должно быть…
Ференц Оноди-Кенереш спрыгнул с трамвая и с замиранием сердца направился к родному дому. На фронте он не раз пытался представить, что с ним будет, когда он снова пересечет границу и ступит на родную землю.
Он знал, что на границе они подвергнутся строгому осмотру, и решил, что, пока пограничники будут осматривать вагоны и проверять документы, у него будет достаточно времени, чтобы выскочить из вагона и хотя бы прикоснуться к родной земле, поцеловать ее, пусть на виду у всех — ему не будет стыдно.
Солдат, побывавший на необозримых русских равнинах, насмотревшийся на могилы своих товарищей, украшенные березовыми крестами, на могилы, число которых растет с каждым днем, солдат, хоть раз побывавший под огнем русской артиллерии, по-настоящему понимает, что такое родина.
На фронте Ференцу казалось, что прохожие на улицах будут с уважением смотреть на него как на героя, как на фронтовика, который защищает родину, рискуя каждую минуту своей жизнью. Его сразу же окружат люди, будут жать руку, старухи с плачем будут причитать: «Да сохранит тебя господь на долгие годы, да воздаст тебе за все страдания, что ты перенес…»
И вот он действительно получил отпуск и поехал домой, но все вышло совсем по-другому. Когда он на первой венгерской станции хотел выйти из купе, жандарм грубо втолкнул его обратно. После тщательного
