Необычный рейд - Николай Виссарионович Масолов
Плакали от радости женщины, слушая комбрига. Старики, довольные, говорили: «Уважил нас батька Литвиненко, — все равно, что в Москве побывали».
После парада в отрядах был зачитан праздничный приказ — самый большой за все время существования Второй особой. Поздравляя личный состав бригады с юбилеем родной армии, командование сообщало о представлении 36 бойцов и командиров к Правительственным наградам. Были отмечены ценными подарками Герман, Тарасюк, Леонов, Григорьев, Ганев, Панцевич, Синяшкин, девушки-разведчицы Валентина Бабурина и Екатерина Данилова, | сержанты Александр Ухалов, Николай Тебенков, Василий Алексеев.
Командир конной группы Андрей Иванович Мигров «за бесстрашие, стойкость в боях» награждался именным револьвером браунинг.
Этим же приказом присваивалось звание «старшина» Павлу Лебедеву, Иосифу Бурову, Александру Малову, Геннадию Меркурьеву, Закирову, звание «старший сержант» — Ивану Степановичу Голубчикову, Филиппу Маковцу, Федору Богуславскому, Михаилу Стецу, Михаилу Синельникову.
Целый день царил праздник в Чурилове. Были и добрый обед, и праздничная чарка. И даже Герман, не принимавший обычно «фронтовые сто грамм», попросил:
— Налейте и мне.
В радиограмме из штаба фронта была приписка: «Леонид Михайлович. Получил письмо твоей жены. Все в порядке». Счастливый комбриг приставал к комиссару:
— Нет, ты мне, Владимир Ильич, скажи: вот если бы тебя вдруг на самолете в Москву перебросили, что бы ты стал делать?
— Ну, пошел бы в Большой театр.
— В театр? — удивился Литвиненко. — А я б до жинки. И так бы обнял — косточки затрещали бы. А потом с дочками погуторил бы. Трое их у меня.
Таким комбрига штабисты видели редко. Добродушно отшучивался Терехов:
— Чудак ты, Леонид Михайлович. В театр я ведь с женой пошел бы. Я тоже не каменный.
А комиссар отряда Семен Леонович Леонов, гордый за своих бойцов и юношу-командира, по-отцовски напутствовал Тарасюка:
— Иди, Виталик, иди. Стучи большому начальству партизанский привет. Покороче. Поскромнее.
В 16 часов 30 минут из Чурилова в адрес Военного совета Северо-Западного фронта ушла радиограмма:
«Боевой работой отряда тылу врага заслужили первенство. Командование бригады дало право приветствовать вас 24-й годовщиной Красной Армии. Заверяем — возложенные задачи будут выполнены с честью. Тарасюк, Леонов».
К вечеру многие боевые группы Второй особой покинули Чурилово. Оставшиеся в деревне партизаны провели конец знаменательного дня по-разному: кто в дозоре, кто в теплых избах в душевной беседе с гостеприимными хозяевами. Вспоминали родных, близких, свои посещения Москвы, Ленинграда. Некоторые писали письма: должен был прилететь самолет.
Время сохранило два письма: Александра Германа к жене и Сергея Пенкина к сыну. Скупо писал главный разведчик:
«…После долгого молчания наконец имею возможность послать тебе с Алюсиком маленькое письмецо. Если ты его получишь, то знай, что оно прошло сквозь «огни и воды». Я жив, здоров. Всеми своими силами борюсь с оккупантами и со всякой прочей сволочью… Береги себя и Алюсика. Воспитывай в нем непримиримость ко всему тому, что нарушает нашу счастливую жизнь. Сама ни при каких обстоятельствах не падай духом. Помни, что враг будет разбит, а сейчас всю свою энергию положи на помощь фронту…»
А грозный чекист Пенкин с любовью рассказывал в письме мальчишке-сыну о лошадке Галке, которая была его верной подругой в чкаловском отряде, и о скакуне по кличке Орел, подаренном ему колхозниками. В конце письма Сергей Дмитриевич давал наказ:
«Лерочка! Расти скорее, слушайся маму. Вырастешь большой — стань командиром Красной Армии. Вспоминай тогда, как твой папа вместе с дядей Пашей воевали против фашистских насильников. А если они попытаются снова напасть на нас, будь к ним беспощадным…»
Пока партизаны писали письма, сотни фашистов, стянутых в район Скокова, мерзли в засадах, но так и не дождались встречи с партизанами и вернулись 24 февраля в свои гарнизоны. Один из карательных отрядов был перехвачен партизанами и основательно потрепан.
На ликвидацию Литвиненко и его хлопцев штаб Охранных войск группы армий «Север» направил теперь несколько подразделений полевой армии. Только из Старой Пустошки на перехват отрядов бригады 24 февраля вышло около пятисот солдат.
ТАНЯ ПТИЦА И ДРУГИЕ
Наступил март, но морозы держались еще крепкие. Лишь побуревшие полосы снега на льду Деенского озера напоминали о недавних февральских оттепелях.
Под вечер 8 марта 1942 года с большака, со стороны Пустошки, на лед спустилась красивая черная машина. У большой свежевырубленной проруби автомобиль остановился, и из него вышел высокий, лет пятидесяти, человек в штатском. За ним колобком выкатился лейтенант и спросил:
— Можно выводить, господин капитан?
Капитан Георг Вагнер не ответил, будто не слышал вопроса. Он сделал несколько шагов по хрустящему снегу и расплылся в улыбке.
Лейтенант знал: когда начальник тайной полевой полиции улыбается, лучше молчать. И он молча ждал. Но вот капитан махнул рукой:
— Давайте, Карл!
Шофер-ефрейтор помог лейтенанту вытащить с заднего сиденья девушку в разорванной кофточке и в галошах на босу ногу. Несчастная еле держалась на ногах, прижимая дрожащие руки к окровавленной груди. Вагнер вплотную подошел к ней, сказал:
— Бедняжка, вы вся горите. Мои помощники разгорячили ваше тело сигарами. Я решил остудить его. Фрейлейн Таня, не стесняйтесь — подойдите к своей купели.
Только сейчас девушка увидела прорубь и поняла, какую пытку уготовил ей гестаповец. С ужасом смотрела она на тускло поблескивающую воду. А в сознание раскаленными иглами впивались слова:
— В последний раз говорю: не упрямьтесь, Птичкина, назовите явки командира конной банды Литвиненко, скажите, где вам назначил новую встречу начальник разведки Герман. Скажите, и я гарантирую вам жизнь. Поверьте мне как учитель учителю.
В ответ — молчание. И тогда, ударом кулака сбив пленницу с ног, Вагнер яростно закричал:
— Под лед!..
После третьего опускания в прорубь девушка потеряла сознание. Наклонившись, Вагнер разжал ей ножом зубы и влил в рот из фляги немного коньяку. Судорожно вздрогнув, Птичкина открыла глаза.
— Скажешь?
Посиневшие губы зашевелились:
— Нет…
…Года за два до войны сбылась мечта комсомолки Татьяны Птичкиной: она вошла в класс сельской школы и не очень уверенно, но радостно сказала:
— Здравствуйте, дети! Я ваша новая учительница.
«Птица выбирает себе дерево, а не дерево птицу» — гласит восточная пословица. Таня местом своей работы выбрала отчий край. Ей с детства здесь было все мило — и таинственные крутогорья Великой, и сумеречные тона над ее водами поздних вечерних потемок, и замысловатый виток дыма над родной
