Необычный рейд - Николай Виссарионович Масолов
На все это замахнулся враг. Месяца не прошло, а фронт уже придвинулся к истокам Великой. Пустошане спешно эвакуировались.
— Раз в армию не берут, останемся в своих деревнях, — сказала Птичкина своей подруге, молоденькой учительнице Подрезовой. — Ненадолго ведь наши уходят. Скоро вернутся. Затаимся пока.
— А потом?
— Придумаем что-нибудь, Лена. Обязательно придумаем. Сидеть сложа руки не будем.
Фашистские войска ворвались в Пустошку в середине июля. Появились гитлеровцы и в деревне Кряково, где жила Птичкина. Недобрые глаза наблюдали теперь за каждым шагом Татьяны: фашистские холуи получили от начальника районной управы приказ «смотреть в оба за учителькой-комсомолкой». И все же Птичкина ускользала от наблюдений. Всевидящее око оккупационных властей — полицаи часто пребывали во хмелю. Проживающая ныне в Ленинграде близкая знакомая Птичкиной Евдокия Михайловна Савельева (война застала ее у родных в Пустошкинском районе) рассказывает:
— Таня часто исчезала по ночам. Ходила в Криуху, Спирово, Маковейцево, Ружьи и другие близлежащие деревни. Встречалась там с верными людьми, читала им листовки, сброшенные с самолета нашими летчиками, помогала укрывать раненых красноармейцев. Несколько месяцев жил у нас командир — ленинградец Валентин Васильевич Зубов, потерявший в боях ногу…
Однажды поздней осенью, под вечер, жители Крякова услышали выстрелы. Через полчаса в деревне появилось десятка полтора жандармов. Торопясь дотемна попасть в село Васильки, гитлеровцы на ходу перекусили в доме полицая. Один из жандармов, захмелев от самогона, с трудом подбирая русские слова, говорил хозяйке:
— Матка. Красная Армия. Болото. Капут.
Когда фашисты ушли, полицай рассказал соседу: жандармы шли лесом с собакой по следу разведчика красноармейского партизанского отряда. Невдалеке от Крякова настигли его. Отстреливаясь из пистолета, он убил собаку и бросился в топкое болото. Угодил в трясину, провалился по плечи. Старший из жандармов дважды прострочил из автомата по еле видневшейся голове красноармейца. Проверять фашисты не стали.
— Засосала топь бедолагу. А парень хоть куды, отчаянный был, — завершил свой рассказ фашистский холуй.
И часу не прошло, а уже все Кряково знало о случае на болоте. Когда стемнело, Птичкина взяла веревку, топор и незаметно ушла из деревни.
Болото было глухое. Даже дикие утки не садились во время перелетов на его водные плесы. Таня медленно пробиралась к мшистому островку с деревьями без веток, где в прошлую осень собирала клюкву. Справа темнели чахлые сосны. Под ногами булькала черная как уголь вода
Впереди жалобно застонала водяная курочка. Зловеще каркнул ворон. На память вдруг пришли слова: «…знаю, ворон, твой обычай: ты сейчас от мертвых тел…» Стало жутковато. «Ну смелее, смелее! Чего остановилась?» — подбодрила себя Птичкина и зашагала быстрее.
Вот и островок. Он ближе к тому месту, где, по рассказу полицая, разыгралась лесная драма. В душе где-то теплилась надежда: а вдруг жив? Отдышавшись, девушка негромко позвала:
— То-ва-рищ!
В ответ ни звука.
Еще раз. Теперь громче:
— То-ва-рищ!
— А-а-а.
Что это? Почудилось? Нет. Звук, донесшийся слева, не мог принадлежать ни зверю, ни птице. Неужели жив?
Еще громче:
— Дер-жи-тесь!
Опять наступила тишина. Теперь надолго. Была она страшнее грохота взрывов…
И вдруг почти рядом раздалось хриплое:
— По-мо-ги-те!..
Он долго лежал на боку, скованный смертельной усталостью. Поторопился полицай записать партизана-красноармейца в покойники. Фашистские пули прошили воду в метре от головы смельчака. Миновала его и смерть в трясине: три долгих часа держался он на раскинутых руках и теперь с помощью веревки, брошенной Татьяной, выбрался на сушу… Когда пришел в себя, виновато улыбнувшись, спросил:
— Не узнала, небось?
— Сразу нет, — призналась Птичкина, — с усами я тебя никогда не видала, да и в грязи ты весь.
…Они познакомились случайно в ожидании поезда на станции Идрица. Таня ехала сдавать экзамены на сессию, Анатолий — продолжать учебу в военном училище. Подружились Изредка писали друг другу.
— А я к Сухорукову в Богомолово и к тебе шел, — сказал разведчик. — Не в гости, конечно. Мы теперь партизаним. Отряд за рекой Ущей стоит, а бываем везде, где фашисту вред принести можно. Помощников ищем.
— Спасибо, что про меня вспомнил.
— Не моя заслуга, Танюша. Я считал, что ты эвакуировалась. Недавно наш командир с одним вашим райкомовцем встречался. Тот адресок дал.
…Неделю жил партизан в Крякове, прятала его Птичкина в сарае. Никто в деревне, кроме Савельевой, не знал про это. Птичкина и ее помощники собрали для отряда ценную информацию. Прощаясь, Анатолий попросил:
— Фотографию дай, Танюша. И память будет, и паролем послужит. Если сам через недели две не появлюсь, товарища пришлю. Ты ему ничего не рассказывай, пока эту карточку тебе левой рукой не подаст. Обязательно левой…
И впрямь, дней через двадцать пришел в Кряково другой партизанский разведчик. Заявился в немецком мундире. Таня насторожилась. Но когда он левой рукой подал ей ее фотографию, успокоилась. Пробыл всего несколько минут. Спрятал в портянки листок бумаги с записями Птичкиной, передал привет от Анатолия и новое задание от командира разведки, затем зашел к полицаю с каким-то поручением от хозяйственной комендатуры и, покидая деревню, для виду накричал на двух подростков, попавшихся ему навстречу.
Задание Птичкина выполнила, но тут связь с отрядом прервалась. Пришла зима. Снег валил так густо, что, казалось, сравняет не только глубокие овраги, но и погребет в снежных наметах крестьянские избы, в которых еле теплилась жизнь.
Обозленные поражением под Москвой, гитлеровцы с неистовой жестокостью закручивали гайки оккупационного режима повсюду, в том числе и на берегах Великой. И вдруг крылья народной молвы быстрее ветра разнесли весть: «Фронт прорван, конница Красной Армии у Насвы».
Птичкина жила теперь в каком-то лихорадочном ожидании. И вот в одну из метельных ночей кто-то тихонько постучал в окно. Проснулась Татьяна моментально. В голове мелькнуло: «Гитлеровцы». Но тут же подумала: «Фашисты не стали бы осторожничать». Накинув полушубок, вышла в сени. За дверью кто-то глуховатым голосом произнес:
— Потеплее одевайся, девушка. Поедешь с нами.
Дрожа от волнения, спросила:
— Кто вы?
— От батьки Литвиненко.
Час езды сквозь метель, бросавшую пригоршни снежной крупы в сани, — и Таня оказалась в просторной теплой избе.
— Наслышаны мы про тебя, — говорит ей Литвиненко, — но не затем звал, чтобы похвалить. Помоги нам разведать кое-что в фашистских гарнизонах.
На щеках Птичкиной вспыхивает румянец.
— Все сделаю, что нужно.
Хотела сказать спокойно, но неожиданная хрипота выдала волнение. В глазах Литвиненко блеснули веселые искорки:
— Не сомневаюсь. Конечно, сделаешь. Не зря же твою фотографию все партизанское войско бережет. А сейчас
