Одичавшие годы - Геза Мольнар
К семейной жизни Мартинов приспособился и дядюшка Дюри Гуйаш. Жил он тихо и скромно. С завода сразу же шел домой, ужинал, потом выходил в крохотный садик, садился, закуривал. Иногда пытался осилить книгу, которую ему давал почитать Лаци, но ему это с трудом удавалось. От книг его сразу же начинало клонить в сон.
Дядя вступил в профсоюз, вместе с Лаци ходил в дом профсоюзов, регулярно платил членские взносы, внимательно слушал, что говорят люди о немцах, о войне, иногда высказывался сам.
— Знаешь, Фюлеп, — услышал как-то Лаци разговор дяди с одним рабочим, — а ведь эти немцы допрыгаются… Вот схватятся с русскими и сразу же получат свое. До сих пор с русскими никто не слаживал.
Лаци был поражен. Откуда только его дядя мог набраться таких мыслей?
В свободные вечера Йене Риго помогал Лаци готовиться к экзаменам, они засиживались до поздней ночи. Сквозь распахнутые окна в маленькую комнатку Йене, где сидели друзья, лился аромат распустившейся сирени, доносился протяжный звонок последнего трамвая на повороте, а западный ветер доносил с Чепеля шум авиационных моторов — там проводили испытания. Иногда в комнату неслышными шагами заходила тетушка Риго, ставила на стол холодный чай с лимоном и хлеб, намазанный смальцем и густо посыпанный красным перцем, и, не говоря ни слова, бесшумно выходила.
Возвращаясь от друга домой по тихим безлюдным улицам с тяжелой от усталости головой, Лаци вспоминал стихи любимого поэта Аттилы Йожефа. Казалось, поэт сам жил здесь, в одном из маленьких домиков с облупившейся штукатуркой и полуразвалившейся оградой или в убогой будке, сколоченной из старых листов жести, дыры в которых заделаны кусками толстого картона. Тяжелый сон изможденных дневной работой людей и мертвую тишину улиц нарушают только пыхтение паровозов да их пронзительные гудки. Кажется, что именно на этой окраине жил поэт, дышал ее воздухом, чтобы потом перенести увиденное из жизни в поэзию, в литературу.
…И ночь в засаленном тряпье —
идет окраиной она,
чтоб в нашей повздыхать семье;
и ветер лег бродячим псом
там, у пруда, и вот достиг
воды большой его язык.
Как тускло здесь и тяжело,
среди промозглой темноты!
А развевание сырых
и грязных простынь по дворам,
подобно веянью сырых
и липких ветров по ночам.
Ночь бедняков, как уголь будь,
дымись, упавши мне на грудь!
Сталь выплавишь ты из меня
и молот, что кует, звеня,
а также наковальни те,
что устоят и в темноте,
И для победы выплавь меч,
о ночь![9]
Несмотря на сильную занятость, Лаци все же урывал время для того, чтобы встречаться с Магдой. Дни ее ареста, дни отчаяния и одиночества позади. Теперь она дома, и он может ее увидеть, когда захочет.
Как только Магду выпустили и она вернулась домой, тетушка Ач тотчас же послала Эржи к Лаци. Он сразу же помчался к Ачам. Всю дорогу бежал по железнодорожному полотну, не чувствуя под собой ног от радости.
Магда, бледная, похудевшая, лежала в постели. Лаци склонился над ней, поцеловал, присел рядом.
— Натерпелась наша бедняжка!.. — запричитала тетушка Ач. — Вот изверги!..
— Ну что ты такое говоришь! — возражала тетушка Кечкеш. Ничего страшного с ней не случилось, разве что побледнела. Еще бы, сидеть в камере без воздуха! Ну да ничего, дома быстро поправится. Я вот ей сейчас принесу свежего молочка. Главное — отпустили. И на том спасибо…
Ирен тоже была в этот вечер около Магды. На ней было новое шелковое платье, на руке кольцо с крупным рубином. Лицо ее, познакомившееся с косметикой, стало еще более привлекательным, волосы были уложены в лучшей парикмахерской на улице Ваци.
— Марио очень беспокоился, когда узнал о твоем аресте, — шепнула Ирен подруге. — Он тебя не забыл! Обещал поговорить о тебе с каким-то начальником…
Как-то тетушка Кечкеш похвасталась соседке Ачне:
— Девка совсем с ума свела какого-то итальянского маркиза. А у него свой дворец в Буде, большая черная машина…
— Я бы ей посоветовала, — ответила ей тетушка Ач, — с этим маркизом ухо держать востро. Не пришлось бы расплачиваться дорогой ценой за это колечко!..
— Зачем во всем видеть только плохое? — не сдавалась Кечкешне. — Молодые они и любят друг друга. Иногда богатому нужнее бывает бедная девушка…
— Не девушка таким нужна, а кое-что другое… — отрезала Ачне.
— Не стоит об этом говорить, — заявила Магда матери, когда та стала выкладывать ей свои соображения насчет поведения Ирен. — Она человек взрослый, у нее своя голова на плечах.
Все дни после возвращения Магды домой Лаци был с ней очень нежен, она казалась ему как будто тяжелобольной. Он чувствовал, что его Магда сильно изменилась, что мысли ее все еще бродят где-то далеко от дома. Она стала молчаливее, о днях пребывания в тюрьме рассказывала неохотно, видимо, это причиняло ей боль. Только об Эстер она вспоминала часто и охотно рассказывала о ней.
Лаци понимал, что лучшее лекарство для Магды — поскорее забыть все ужасное, что пришлось ей видеть и пережить. Однажды вечером Магда разговорилась:
— Помню один вечер. Его запахи и звуки. Запах воды — его принес ветер с Дуная. Уютный запах от маленьких домиков, стоявших на улице. Повозки стучат по дороге — люди возвращаются с полевых работ. А мы идем колонной, сопровождаемые жандармами. Я поддерживаю Эстер, которая еле-еле поднимает ноги. На тротуаре какой-то парень стоит со своей девушкой. Молодой, здоровый. Затягивается сигаретой. Посмотрел он на нас и сказал: «Черт их знает, что это за сброд такой…»
— Мерзавец!.. — не выдержал Лаци.
— Но ведь он не виноват. Это мы виноваты. Наш голос до народа не доходит. В тюрьме пытают наших товарищей, и они молчат, сжав зубы. За народ страдают! За этих самых крестьян, которые возвращаются с полевых работ, за парней, которые у ворот шутят с девушками. Сколько раз по той дороге
