Одичавшие годы - Геза Мольнар
Лаци стоял между рельсами, и мысли одна мрачнее другой мелькали в голове. Изо дня в день он напрягал все силы, чтобы заставить себя, уставшего после рабочего дня, сесть за книги. Все это время он жил надеждой сдать экзамены, и вот провалился. Вернее, его провалили. Магду избили в полиции, ее оскорбил Хайагош. Чем ответить на все это? Сколько поколений людей надеялось, что при их жизни произойдут какие-то перемены, а перемен никаких не было, нищета похоронила все надежды людей. Освобождение? Когда оно придет? Да и придет ли вообще? Не лучше ли вот сейчас одним махом покончить со всем?
Шипя и вздыхая, приближался поезд. Два огромных глаза освещали шпалы желтым дрожащим светом.
А Лаци неподвижно стоял на шпале. Он уже чувствовал горячее дыхание приближающегося паровоза, ноги, казалось, приросли к земле. Еще момент — и конец всему. Но этого не случилось. В какую-то долю секунды могучий инстинкт жизни оторвал его от шпалы и бросил под откос. Оглушительный грохот вагонов заполнил, казалось, все пространство вокруг.
7
Франци Бордаш испытывал отвращение к тюремной жизни, но все же начал привыкать к ней. Он понимал, что способность человека приспосабливаться к самым тяжелым условиям жизни является одним из основных признаков жизненной силы. Способность приспосабливаться он понимал не как унижение и сдачу своих позиций, а как выдержку и борьбу.
Стоит ли бунтовать против того, что здесь только два раза в день дают есть, все равно ничего от этого не изменится. На завтрак давали жидкую баланду, чуть-чуть заправленную жареной мукой, без единой звездочки жира и даже без соли, а к ней — кусок черного хлеба. На обед — тоже баланда с куском хлеба и что-нибудь из овощей. Раз в неделю приносили «мясо» — кусок каких-то сухожилий, который невозможно было ни разжевать, ни проглотить. Ужина не полагалось. И с этим ничего нельзя было сделать: оставалось только терпеть.
Людей в камере битком набито — семьдесят человек. И это тоже нужно терпеть. Кого тут только нет: бродяги, нищие, карманники, хулиганы, иеговисты, картежные шулера, несколько политических и бог знает кто еще. И у каждого свой нрав и свои привычки. В такой компании приходится быть все время начеку, нельзя давать себя в обиду, а то сразу съедят.
В первую же ночь Франци позвали к «прокурору». Он только расположился на раскладушке, на которой не было ни матраца, ни одеяла, задремал, как в темноте раздался чей-то голос:
— Арестованный Ференц Бордаш, доложить о себе!
«Что это за шуточки?» — подумал Франци. Сел на своей сетке, осмотрелся и снова лег.
— Франци Бордаш! Не слышишь?.. Встать!
Кто-то подошел к нему и потряс за плечо:
— Господин прокурор вызывает! Иди на доклад!
Франци рывком скинул со своего плеча чужую руку и, вывернув ее немного в сторону, с силой оттолкнул от себя. Потом сел на нарах и громко сказал:
— Прошу со мной дурака не валять! Если кто будет приставать, морду разобью!
В камере было тихо. Больше к нему никто не приставал.
В течение нескольких дней Франци присматривался к обитателям камеры. И сразу же обратил внимание на то, что все хулиганы и жулики сгруппировались в одну компанию, вместе старались ложиться на ночь, устанавливали раскладушки, которые днем стояли в углу, вместе держали свои вещички, за которыми всегда кто-нибудь из них наблюдал. Арестованного-одиночку, который не примкнул к какой-нибудь группе, сразу же обирали как липку. Он мог сколько угодно жаловаться — все равно оказывалось, что никто ничего не брал и ничего не видел.
Вскоре Франци обратил внимание на высокого блондина с худым лицом, который не присоединился ни к одной из групп и не принимал участия ни в каких «шуточках». Его почему-то никто не трогал, как и Франци.
— Вы давно здесь? — спросил Франци мужчину, подойдя к нему.
— Уже два месяца.
— Политический?
— Да.
— Тогда здравствуйте, — поздоровался Франци и назвал себя.
Мужчина оказался Мате Керчаи из Зугло, он состоял членом социал-демократической партии, работал в Зугло, там и был арестован. С тех пор Франци и Мате днем и ночью держались вместе. Тюремная жизнь стала легче.
Каждый день прибывали новые арестованные, камера была до отказа забита людьми.
По ночам новичков вызывали к «прокурору».
Однажды в камеру привели щегольски одетого мужчину. Оказалось, это сутенер. В первую же ночь его подвергли «обработке».
— Арестованный Йене Синчак, доложить о себе!
Синчак вскочил:
— Кому доложить?
Свои люди, выспросив заранее как следует новичка, уже доложили о нем все подробности «прокурору». Теперь тот решил покуражиться:
— Проиграл в карты денежки любовницы? Так? А потом пошел к другой, избил ее и обобрал?
— Так точно!
— Сколько у тебя денег с собой?
Синчак молчал.
— У нас здесь не должно быть секретов друг от друга. А то, сам знаешь, что бывает.
— Три сотенных.
— Гм… как ты посмел украсть вчера вечером чужую пайку хлеба?
— Есть хотелось, господин прокурор.
Синчаку и в голову не пришло, что эту пайку картежные шулера ему специально подсунули под нос.
— Ну что ж, сынок, справедливости ради, надо тебя наказать, а? Придется тебе громко поцеловать три раза зад у старосты камеры. Понял?
— Так точно, господин прокурор.
— Тогда иди и выполняй. Кругом, пять шагов вперед, потом налево.
Несчастный, дрожа от страха, пошел по камере.
— Теперь наклонись!.. — послышался приказ «прокурора».
Перед Синчаком стоял староста со спущенными штанами. Послушно запечатлев на его заднице три громких поцелуя, Синчак поплелся на свое место.
Камера надрывалась от хохота.
На следующий день староста камеры приказал провести кампанию по борьбе с насекомыми. Все разделись догола. Сосед Синчака в этот момент показывал ему новый карточный трюк, подбивал, чтобы тот сам попробовал повторить. Синчак, сложив свою одежду рядышком, потянулся за картами. Его длинные подвижные пальцы искусно тасовали карты, окружающие подбадривали его.
— У тебя уже неплохо получается!
Вдруг Синчак хватился трусов. Сердце учащенно забилось. Где же они? Ведь в них зашиты его сотенные. Ах, вот они. Он с облегчением вздохнул.
Закончив с картами, Синчак начал искать насекомых в одежде. Начал с трусов. Что же это? Место, где были зашиты деньги, разрезано бритвой. Деньги исчезли.
Он подскочил к старосте камеры, размахивая перед его носом своими трусами:
— Украли! Меня обокрали! — кричал он. — Отдайте
