Одичавшие годы - Геза Мольнар

— Кто украл? — холодно спросил староста.

— Вот эти картежники! Кто же еще!

Один из картежников подошел к Синчаку:

— Заткнись! Тебя уму-разуму учат, редкие трюки показывают, а ты вместо благодарности напраслину на людей возводишь?

— Воры вы! Грабители! Грязная банда! — не унимался Синчак.

Шулер не спеша развернулся и ударил Синчака по губам. Тот мигом замолчал и поплелся на свое место, вытирая кровь с лица.

После обеда Синчак подсел к Франци.

— Покурить есть? — вежливым голосом спросил он. — Вы, я вижу, не такие, как эти бандиты.

— Нет, не курю. Попал в тюрьму — и бросил.

На следующий день Синчак выменял за свой модный плащ три котелка гороха. За неделю он распродал все свои вещи.

Староста камеры, матерый жулик, оставил все-таки в покое Франци и Мате Керчаи. Иногда он даже подсаживался к ним и заводил разговор.

— Собственно говоря, — заявил он однажды, — между нами нет особой разницы. Только у вас другие методы, чем у нас. Вы хотите свергнуть капитализм, агитируете, проводите разные собрания, а я по-тихому, так, чтобы не поднимать лишнего шума, лишаю буржуев их денег и драгоценностей. Вот мы, сынок, и идем одним путем.

Франци внимательно посмотрел на морщинистое, хитрое лицо старого жулика и ответил:

— Только мы, папаша, не собираемся класть отторгнутое в свой карман. Вот тебе и разница.

Староста засмеялся:

— Вот вы боретесь за лучшую жизнь. В девятнадцатом году я носил винтовку на плече. С удовольствием бил господ. Потом вижу, все снова стало по-старому, опять господа наверху. Когда ты состаришься, то поймешь, сынок, что хорошо пожить хочется в этой жизни, а не в каком-то там далеком будущем.

Оказалось, что этот староста не просто жулик, а жулик со своей философией. Недаром «прокурор» в камере действовал по его указаниям.

Однажды в камеру ввели рыжеволосого молодого еврея в очках, стеклодува из Шальготарьяна. Арестовали его по подозрению в шпионаже, однако никаких улик против него не было. Позже признали его невиновным, но на всякий случай все же приговорили к шестимесячному тюремному заключению.

«Прокурору» удалось выведать у парня, какие мелочи он иногда таскал с завода, а за чистосердечное признание он «даровал» ему «свободу».

— Утром сложишь свою раскладушку — и марш в дежурку. Там скажешь, что тебя освободили. Сошлешься на меня, — заявил он.

Во время утренней уборки дверь камеры обычно оставалась открытой, так что можно было выйти в коридор. Попрощавшись со всеми, рыжеволосый парень, взвалив на плечи свою раскладушку, со счастливым выражением лица направился в коридор. Однако далеко уйти ему было не суждено: дежурный по коридору — полицейский отвесил парню несколько оплеух и грубо водворил его в камеру, приказав, чтобы он больше не высовывался из нее.

В углу у окна группой расположились «железногвардейцы»[12]. Большинство из них говорили только по-румынски, исключение составляли несколько парней из Трансильвании, которые понимали и по-венгерски. Все они перебежали в Венгрию, надеясь, что здешние власти встретят их с распростертыми объятиями. Однако сразу же после перехода границы они попали в руки контрразведки, которая работала по принципу: лучше засадить за решетку сотню ни в чем не повинных людей, чем дать возможность ускользнуть хоть одному преступнику.

По вечерам Франци и Мате присоединялись к их группе, так как с жуликами и хулиганами найти общий язык было затруднительно. Переводчиками в разговоре с «железногвардейцами» служили трансильванские парни. Скоро выяснилось, что все эти парни — горячие головы. Теперь они ненавидели не только Антонеску, но и Хорти.

— Мы думали, раз мы венгры, нас здесь встретят как родных, а нас — за решетку… — возмущались они.

Они ненавидели Хорти, однако никак не удавалось вбить им в голову, что «железная гвардия» — защитница румынского крупного капитала. Парни объявили голодовку. Девять дней они ничего не ели, и их забрали в тюремную больницу.

На второй неделе, в воскресенье, Франци вызвали из камеры и объявили, что к нему на свидание пришел отец. Вот чего Франци не ожидал. Отец его уже много лет сидел в тюрьме после кровавой семейной драмы. Теперь он увидит его…

Франци с трудом узнал отца: голова наголо острижена, лицо одутловатое, неестественно белое, в глазах безразличие ко всему на свете.

— Здравствуй, отец. Значит, теперь уже все позади?

— Да.

— А у меня, вот видишь, еще впереди…

— Подожди, и тебя выпустят. Береги только здоровье, смотри легкие не застуди.

Старик вручил сыну передачу. Все, что он принес, можно было съесть во время свидания. (Согласно приказу вносить передачу в камеру строго воспрещалось.) Тут было хорошо проваренное куриное мясо, мягкие булочки и чай с ромом в термосе. Франци торопливо ел.

Он глядел на отца, и в памяти всплывала та страшная ночь, когда отец задушил его мать… Он считал дни, когда, наконец, отца выпустят из тюрьмы, он так ждал его… И вот дождался. Наверное, отец уже ничего хорошего от жизни не ждет. Мать Франци не любил вспоминать. Главная его память в детстве — это отец. А для отца мать была самым дорогим существом на свете. Всю жизнь отец мучился с ней и любил ее. Это Франци знал. А мать к отцу относилась плохо, играла с ним.

Так же играла с Франци Ирен Кечкеш.

Такое сравнение впервые пришло ему в голову. Собственная обида так сильно захлестнула его, что сейчас трагедия родного отца показалась ему вдруг какой-то далекой и чужой. А ведь это несправедливо. Что значит его беда по сравнению с той, которая выпала на долю его родителей, свела мать в могилу, а отца бросила за тюремную решетку.

Время свидания пролетело быстро.

— Работаешь, отец?

— По специальности уже не могу. Пробовал один раз крышу крыть — голова закружилась, чуть было не свалился вниз. Раньше такого не было.

— Не для тебя эта работа. Оставь ее молодым. А где ты сейчас устроился?

— На складе лесоматериалов у Оноди-Кенереша. Не знаешь такого? Только начал дело. Ну ладно. Приду скоро опять.

— Хорошо, отец, приходи. Буду ждать.

Радостно стало на душе у Франци. После стольких лет одиночества у него снова есть дом, семья.

На следующее свидание отец пришел не один, а вместе с Мари Юхас. Она тоже принесла передачу: кусок сала и копченой колбасы. Он обрадовался девушке и забросал ее вопросами о ребятах и работе. Старый Бордаш был недоволен, что сын много разговаривает и так мало ест.

После этого свидания образ Мари неотступно преследовал Франци. Он вспоминал ее добрые, ласковые глаза, гладко зачесанные назад волосы. Ему нестерпимо захотелось увидеть ее. Хоть бы она пришла еще раз! Придет или не