Одичавшие годы - Геза Мольнар
Она помнила, что ей что-то нужно сказать, чтобы прекратились эти мучения… Ее продолжали бить, пинать ногами. А перед ней проходили картины прошлого: свидания в кондитерских, поцелуи, пение в хоре, листовки… А вот теперь ее искалечат, убьют…
По правде сказать, она пока еще ничего не успела сделать, а ее все равно бьют. Сейчас, когда они перестанут бить, она им расскажет, что ничего не сделала…
Кровь течет по лицу Магды. Вот Хамошу они изуродовали ноги, а он все равно так ничего и не сказал им.
Оба палача так увлеклись истязанием своей жертвы, что, казалось, не слышали ни ее стонов, ни криков. Потом они все-таки прекратили бить девушку. Додо вышел из комнаты, а Рекси подошел к умывальнику, вымыл руки и снова сел за машинку.
— А сегодня хорошая погода. Настоящий весенний день… Ну ладно, продолжим беседу. Так когда же вы встречались с Лукачем?
У Магды кружилась голова, и она прислонилась к стене, чтобы не упасть. Самое главное — она перенесла первую пытку…
Рукой она вытирала с лица слезы, ей так не хотелось плакать, а слезы помимо ее воли текли из глаз. Когда она начала говорить, то сама не узнала своего голоса, он был совсем чужой.
— Я не знакома с Лукачем.
— Он писал листовки с требованием возвратить северные районы страны чехам, а вы и Йожеф Надь распространяли их на площади Сент-Маргит и на улице Петефи.
В прошлом году Магда действительно занималась распространением листовок. Но теперь она, конечно, все отрицала.
Через стенку послышался шум, вопли, крики. Один голос показался Магде знакомым. Да это же Йоцо Надь!
— Пойдем посмотрим, — кивнул девушке Рекси, выйдя из-за стола.
— Нет…
— Нужно, — весело подмигнул Рекси.
Магда пошла за ним.
В соседней комнате на полу плашмя лежал Йоцо Надь, босой, со связанными руками. Один полицейский придерживал парня за плечи, другой резиновой дубинкой бил по лиловым ступням Надя.
Йоцо крепко стиснул зубы и тихо стонал.
— Признался? — спросил Рекси.
— Ничего, еще заговорит, — отозвался полицейский, державший Надя.
— Ну, мы пошли работать, — вздохнул Рекси.
Магду допрашивали часа два. Она отвечала только на те вопросы, которые и без ее показаний были хорошо известны полиции.
Около полудня дежурный полицейский, появившийся по вызову Рекси, отвел девушку в подвал и втолкнул в камеру.
Магда заметила, что это не тот коридор, по которому утром ее водил Додо. Окно в камере находилось гораздо ниже, чем в тех камерах, и стекло в нем было простое, а не матовое. Если немного приподняться, можно увидеть тюремный двор, отгороженный высокой стеной. В камере у самой стены сидела женщина.
— Будем знакомы, — сказала она протягивая девушке руку. — Эстер Шарлош, из Мункача. Преподаю математику в женской гимназии.
Магда назвала себя. Голова у нее сильно болела. На Эстер она смотрела с подозрением: знала, что в тюрьме к арестованным, которые отказываются давать показания на допросе, часто подсаживают шпиков.
— Давайте условимся не говорить ни о чем конспиративном, хорошо? — предложила сама Эстер.
— Хорошо. А как вы сюда попали из своего Мункача? — поинтересовалась Магда.
— В прошлом году, когда северные районы присоединили к Венгрии, местные коммунисты стали искать связей с Коммунистической партией Венгрии. Жандармерия всю зиму гонялась за коммунистами. Многих арестовали. Напасть на меня было нетрудно, так как в то время, когда Мункач был в руках чехов, я работала на легальном положении, и в Мункаче все хорошо знали, что я коммунистка. — Немного помолчав, она продолжала: — Здешние полицейские ищут партийный центр. Разыскивают Лукача. Жену его они избили до неузнаваемости, хотя она и на самом деле ни о чем не знает. Тебе ее тоже показывали?
Магда кивнула.
— Здесь не только бьют дубинками, но еще и действуют на психику, — заметила Эстер, с трудом сделав несколько шагов по камере.
— Тебя били? — спросила Магда.
— Дважды.
— А как ты перенесла пытки? — спросила Магда.
— Нужно переносить. Не думай, будто стоит им только что-нибудь рассказать, и они оставят тебя в покое. Еще больше бить будут. Поймут, что ты сдаешься, и еще больше начинают звереть, готовы разорвать тебя на части, лишь бы только вывернуть тебя наизнанку. — Эстер задумалась на миг и продолжала: — Правда, иногда можно сказать какую-нибудь мелочь, чтобы не прикончили тебя на месте… Я кричу, когда меня бьют. Становится легче. Однажды мне повесили на спину целый мешок кирпичей и заставили бегать по двору. Казалось, что сердце вот-вот лопнет… А как это унизительно! Я упала на землю и думала только о том, чтобы смерть поскорее пришла.
— У тебя, наверное, есть муж, ребенок… Подумай о них.
— Никого у меня нет. Я одна. У меня есть только партия, да мои ученики, да математика.
В полдень им принесли похлебку и по куску хлеба. После обеда Магду снова вызвали на допрос. Допрашивал ее на этот раз новый следователь, молодой мужчина в очках. Он все время потел и то и дело платком вытирал себе лицо и лоб.
— Признаете, что в 1938 году вы распространяли большевистские листовки, которые призывали поддерживать республиканское правительство в Испании? Такие листовки вы передавали Йожефу Надю, помощнику слесаря, — строго проговорил следователь.
— Не признаю. Никаких листовок я не знаю.
— Йожеф Надь во всем сознался. Я вам устрою очную ставку с Надем.
И он провел Магду в соседнюю камеру, где на полу сидел Надь. Его так избили, что человека с трудом можно было узнать.
— Встать! — рявкнул стоявший рядом Додо. Парень попробовал было приподняться, но тут же рухнул на землю. Додо принялся бить его ногами.
— Встать!
Парень с большим трудом поднялся с пола.
— Ну, говори!
Йоцо бросил на Магду испуганный взгляд и произнес:
— Она передавала мне листовки… когда была война в Испании…
Магда остолбенела от неожиданности. И тут она вспомнила слова Эстер: «Иногда можно сказать какую-нибудь мелочь, чтобы тебя не забили до смерти…» Хорошо еще, что он рассказал о листовках, в которых коммунисты призывали к поддержке республиканцев, а не о листовках, в которых они писали о положении внутри страны.
— Я не помню, — сказала она.
Больше ее не били и сразу же после допроса отвели в камеру, в которой уже не было Эстер. По-видимому, ее куда-то увели.
Магда свалилась на пол, у нее даже не хватило сил присесть на корточки. Понемногу она успокоилась, лишь в голову лезли разные мысли, одна назойливее другой.
Прошел всего-навсего один день с тех пор,
