Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж
Татаровцы, как всегда, сошлись у костра. Габор принес мясо косули, на осиротелом Хацаровом чурбачке разрезал его охотничьим ножом на семь порций. Лучшую из них незаметно подсунул Мартину: хотя сегодня весь день никто и словом не обмолвился о недавних событиях, товарищи все еще чувствовали себя как бы должниками Мартина.
Кисс читал вслух газету, принесенную вчера Учителем. Если заметка попадалась неинтересная, Лацо перебивал чтеца и требовал перейти к другой. Временами он поглядывал на Мартина, чьи мысли, казалось, витали где-то очень далеко: словно вернулся в бригаду совсем другой человек.
— Отчего ты такой молчаливый, Мартин, это из-за нас? — спросил Кисс.
Мартин словно проснулся. Робко скользнул взглядом по лицам товарищей, будто готовился к чему-то, да все не решался.
— Я, ребята, попал в такое положение…
— Да мы знаем, — сказал Гержак, уминая пальцем табак в трубке. — И про Ткачову жену знаем. Вчера ведь все выяснили. Забудь ты про это.
— Может, все не совсем так, как вы думаете…
— Ничего мы не думаем, — перебил его старый Ондрей. — Думали, конечно, да несправедливы они были, наши думки. Нам еще и теперь стыдно, что мы тебя собакой посчитали…
— Но ведь я… Что вы, в сущности, обо мне знаете? О моем прошлом…
— А нам на это начхать. Ты ведь тоже не спрашивал, сколько я за свою жизнь серн уложил, да кабы одних серн… — сказал Габор.
— Нам важно, что сейчас. А сейчас мы уверены, что ты настоящий парень. И что мы были дураки. Это все проклятое дурацкое время, — добавил Гержак.
Какие-то слова рвались у Мартина с языка. Рвались — и вместе с тем отказывались сорваться. Слова решающие — о том, что ему приставили нож к горлу: или предать их всех, или… И это именно теперь, когда все они снова считают его настоящим парнем!
— Вы мне так верите…
— Ясно верим. И вот, Мартин, тебе окончательное доказательство: оружие наше мы перепрятали. Перенесли его на северный склон Минчола, — сказал Учитель.
Все обернулись к Лацо. Тот молчал, бровью не повел, не глянул на Учителя даже краем глаза.
Мартин побледнел еще сильнее.
— Зачем вы мне это говорите, товарищи, ведь я…
— Мясо уже готово, смотри подгорит. — Габор толкнул Мартина локтем. — Кисс, нарежь хлеба!
Ко всеобщему удивлению, Мартин отдал Габору свой вертел:
— Сегодня не буду ужинать. Что-то спать хочется — пойду лягу. Спокойной ночи вам всем.
Он уходил по травянистой, тысячекратно протоптанной дорожке к бараку на прогалине, и все смотрели ему вслед.
Войдя в дом, Мартин сел на свою койку, сложил на коленях руки — точно как вчера после возвращения.
«…Жалею, что поверил, будто ты способен на предательство…»
Скоро под каким-нибудь предлогом его вызовут в госбезопасность; главное, что им нужно узнать, — где оружие Лацо. А Мартин это знает. Долго ли сумеет он водить их за нос?
Ущербный месяц висел над елями; широкая полоса света, проникавшая в окно, падала на стол с грязной посудой и на койку Мартина. А тот сидел, не зная, на что решиться, сидел без мыслей, по пояс затопленный холодным светом.
«…Боже вас упаси как-нибудь невзначай открыться во всем татаровцам. Не считайте нас идиотами: татаровцы скорее всего посоветуют вам сообщать нам ложные сведения, а то и вовсе попытаются спрятать вас в каком-нибудь безопасном месте — мы все учитываем. А вы учтите, что в таком случае можете твердо рассчитывать на одно: на немедленное возвращение в Прагу…»
Кто на его, Мартина, месте сказал бы: нет уж, лучше отправьте меня к палачам в пражское гестапо! Кто не наобещал бы чего угодно — чего все равно не исполнит — только бы выиграть время, оставить себе хоть искорку надежды?
Мартин тяжело поднялся; будто тяжесть его утроилась. Нащупал в кармане серебряную монету с профилем австрийского императора. Отыскал в Ондреевом мешке замурзанный красный платок; завязал в него монету в несколько узлов — так, как она была завязана, быть может, в течение четверти века — и положил в мешок старика. Потом из нагрудного кармана вынул все деньги. У окна, при свете месяца, написал на клочке бумаги адрес старой женщины в Праге и прибавил: «Отошлите каким-нибудь образом…» Деньги с запиской оставил на столе.
Вытащил из своего чемодана резную голову Христа. «Подарки не передаривают», — пришло ему в голову. Но ведь это будет не подарок, а наследство. Положил голову Христа под одеяло Учителю; насколько Мартин его знает, Учитель не придаст этой вещи религиозный смысл. Рассеянным взглядом обвел комнату, где прожита часть жизни, и вышел.
В полусотне шагов, справа, высоко взвилось пламя: кто-то подбросил полено, фейерверк искр пыхнул во все стороны.
Мартин, не двигаясь, смотрел туда: ему были видны все. Лацо в своей заплесневелой шляпе, голова Габора, лишенная шеи, вдвойне огненная в зареве костра. Коротышка Кисс отчаянно жестикулирует — видно, накинулся на Ондрея, потому что старик встал с обиженным видом и снова сел как бы в три приема. Очки Учителя отсверкивают желтым светом, лоб над самыми бровями прямой чертой перерезает берет. А Гержак сидит, щегольски перебросив ногу на ногу, серебряные графские виски под зеленой шляпой, трубка в зубах…
Мартин все стоит и стоит, будто страстно ждет чего-то. Но он знает — ждать глупо. И знает: даже если кто-нибудь встанет, пойдет в его сторону, — он скроется в лесу. Наконец он отвернулся и пошел к дороге на Рагулю.
— Я так думаю, теперь все будет ладно, — говорил у костра Кисс. — Только б еще Хацара нам вернули… Трактор, поди, уже разобрали, должны же убедиться, что никакого саботажа не было. А что его папаша в немцы записался — так Хацару-то какое дело? Мужик взрослый, имел право решать по-своему!
— Про папашу он трепанул потому, что не считал это таким уж важным. Но чтобы Хацар хоть словечко вякнул насчет ружьишек — насколько я его знаю, он скорей даст себя на куски разрезать!
Мартин шагал, как механизм, к темени Рагули. Выбрался из леса; в буреломе уже наметилась трасса дороги. Он шел, и бледный свет обливал ему спину. Впереди смутно белели известняковые скалы Рагули. Он остановился, пристально вглядываясь в ту сторону. В абсолютной ночной тиши
