Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
Говоря это, она торопливо собиралась в дорогу; но в этот вечер она ушла недалеко.
В деревне никто еще не ложился; люди собирались группами у домов и обсуждали происходящее, спорили. Когда на улице появилась Тереза — все замолчали. Начинало темнеть. В светлом проеме открытой двери была видна горестно раскачивающаяся темная фигура матери. Люди молчали, Тереза здоровалась с ними, проходя мимо, — ей отвечали.
Так она дошла до дома Ребора.
Поднялась по крутым деревянным ступенькам.
Она нарочно топает по лестнице, но люди внутри громко разговаривают и не слышат. По местным обычаям, женщине не положено заходить в кафе, где собрались мужчины. И Тереза не входит внутрь. Она заглядывает в окно; лестница проходит как раз под окном, и, стоя на ступеньках, можно подняться на цыпочки и заглянуть в окно, не выдавая своего присутствия.
Она видит, что Нанда там, как она и предполагала.
Он там, вместе с малышом Дзозе, которого угощают вином, хотя по возрасту ему еще не полагается, с Ребором, председателем и несколькими мужчинами из Премье.
Она окликает Нанда, стоя на лестнице.
Мужчины оглядываются, видят в окне лишь верхнюю часть ее лица: черные волосы, слившиеся с темнотой, темные глаза на бледном лице. Голоса в комнате умолкают.
— Нанда, выйдите на минутку, — просит она и тут же исчезает.
Нанда встает, берет свою палку, выходит на крыльцо и спускается по лестнице.
— Нанда, вы не могли бы пойти со мной туда?
— Куда?
— Туда, наверх.
— Зачем?
— Надо его найти.
— О, господи!
Но он видит, что она все равно пойдет, никакие уговоры не помогут; что же делать? Нельзя же отпустить женщину одну в такую даль, да и дорога там безлюдная и опасная.
Он в раздумье почесывает за ухом и говорит:
— Хорошо, пойдем. Когда?
— Завтра утром, пораньше.
IX
Было еще очень рано, но в полях уже работали мужчины: нужно было поскорее убрать рожь. Местность была такой наклонной, что серпы в руках у жнецов находились как раз на уровне основания стеблей, им даже не приходилось нагибаться.
Там, где рожь уже была скошена, виднелись снопы, прислоненные друг к другу по три, колосьями кверху; издали, в неясном свете раннего утра, они очень напоминали собравшихся в кружок сплетничающих кумушек.
Тереза шла по дороге с Нанда и Дзозе, который вместе с ними возвращался в Замперон.
Было очень тихо, сильно парило; воздух был золотистым, цвета спелой пшеницы. Такой же золотистой была и вся долина, раскинувшаяся слева от них на необозримом пространстве. Издалека доносился ропот невидимой отсюда реки: Рона все рассказывала и рассказывала свою бесконечную историю; так бормотала она всегда, без устали, год за годом; ночью голос ее становился мощнее, громче, а днем слабел и был еле слышен.
Тереза шла быстро, Дзозе тоже легко и быстро несли его молодые ноги; Нанда с трудом поспевал за ними, стуча по камням железным наконечником своей палки.
Тереза летела как на крыльях. Люди видели ее теперь издалека, так как утренняя золотистая дымка постепенно рассеивалась, как пыльца оседала на землю. На руке у нее висела корзина, и она летела, как будто какая-то невидимая сила несла ее вперед.
Шли молча. Наверху, где воздух уже стал прозрачным, горы ярко блестели на солнце. Потом вдруг сразу стало темно, холодно, мрачно, как будто наши путники перепрыгнули вперед месяца через три, приблизившись к зиме.
Они вошли в ущелье, будто ударом гигантской сабли разрубившее гору пополам; рана эта на теле горы так глубока, что солнце освещает ее лишь на несколько минут, когда находится прямо над ущельем.
Иногда Тереза останавливалась и поджидала Нанда. Дзозе шел теперь рядом с ним.
— Как ты тебя чувствуешь? — спрашивал Нанда мальчика.
— Хорошо.
— А как рана на голове, зажила?
— Да это была просто царапина.
— Она уже зажила?
— Да, конечно, давно...
Тереза уходила вперед и не слышала продолжения разговора. Потом останавливалась, поджидая их, и опять слышала голос Дзозе:
— Вы что, не верите?
— Конечно нет, ты еще слишком мал.
— А вы не могли бы попросить его у Ребора для меня?
— Но ведь ты не знаешь даже, как с ним обращаться.
— Я?! Я не знаю? Почему вы так думаете? У нас, в Премье, тоже есть ружье... У Катаню, старого солдата. И он мне его дает подержать, когда я приношу ему дров... Я даже умею высекать огонь из кремня; но ружье Катаню не стреляет, у него перекошен ствол... А вот если бы Ребор одолжил мне свое... О! Я бы сумел и засыпать порох, и набить патрон...
— А отдача?
— Что?
— Во время выстрела получается отдача — сильный толчок в плечо.
— Да? Ну и что?
— А то, что ты при этом здорово шлепнешься и ушибешь себе зад. Сколько тебе лет?
— Четырнадцать.
— Придется тебе подождать до двадцати.
Они сделали небольшой привал, усевшись все трое в траву на обочине дороги; Тереза молчала, мысли ее были далеко.
— Это несправедливо! — продолжал настаивать Дзозе.
— Почему несправедливо?
— Потому что вот Катаню, когда я оказываю ему услугу... А вам ведь я тоже оказал услугу.
— Ну ладно, ладно, посмотрим...
Они опять тронулись в путь.
— А сколько там, наверху, сурков! — продолжал Дзозе, — я видел их. Они живут в норах, среди камней. Они хитрющие! Один всегда садится впереди и наблюдает. Завидев тебя, он свистит вот так...
Мальчик свистит, заложив в рот два пальца.
— Но я их перехитрю; я знаю, что надо делать. Я спрячусь за камнями. Я, знаете, какой ловкий и гибкий. Я могу долго ползти на животе, я могу…
— Но ружье ведь очень тяжелое. И длинное. Длиннее тебя...
— Становилось все светлее. Горный поток, шумевший сначала где-то в глубине ущелья, под ними, постепенно приближался — и в конце концов они оказались на одном уровне с ним. Они шли еще довольно долго, и наконец увидели первую хижину. Она стояла справа от дороги на квадратной лужайке, сразу над которой начинается лес, а еще выше громоздились скалы. Прошли еще немного и увидели вторую хижину, а там и третью, четвертую. Все они были одинаково приземистые и неказистые.
Любовь привела ее сюда, идут они втроем. Бьола, стоявший у своей хижины, еще издали увидел их.
— А, и вы пришли! — приветствовал он их.
— Где он? — сразу же спросила Тереза.
— Ах, милая, похоже, что он не в своем уме... Он все твердит
