Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
— Так, так... Ну а четыре и тринадцать: тринадцать, взятое четыре раза... Впрочем, и так, наверное, все ясно. Ты ничего не заметил?..
— Где?
— В воздухе, в его окраске, — ведь он, возможно, был уже нездоров. В небе, — добавил он... — ведь, может быть, оно темнело... В поведении животных, — они могли испугаться чего-нибудь... Понимаешь? Это все происходит вблизи солнца... В эти дни ты ни на что не обратил внимания?
— Ей-богу нет, ведь мы-то все скроены по-другому.
Нужно сказать, что каждый год к двадцать пятому октября солнце переставало быть видимым для них и показывалось вновь лишь тринадцатого апреля. В полдень двадцать пятого октября над горами, теми, что на юге, еще светилась жаркая полоска, вернее что-то вроде искрящегося снопа, как тот, что вспыхивает, когда мешают головешки в камине; и все — на полгода к ним спускалась темень. Даже когда небо было чистое, ясное, светило находилось так низко за грядой, что догадаться о его присутствии можно было лишь по характерной окраске небесного свода, — чувствовалось, что оно здесь, но оно совершало свой путь, не являясь их взору.
Деревня, где жили Анзевуи и Рэва, лепилась к северному склону горы, чуть ли не у самой верхушки, в таких деревеньках нет даже церкви; она цеплялась за один из выступов скалы и жалась к подножью другого бугра, над которым высились острия вершины. Если вы окажетесь внизу, в глубине долины, где течет Рона, и вам скажут: «Посмотрите наверх, видите?..», вы ответите: «Нет, ничего не вижу». Видны только высоко вздымающиеся черные горы, густо поросшие кустарником, из коего торчат стволы сосен, и то там, то здесь меченные серыми пятнами лоснящихся от сырости проплешин, прорезанные ущельями, а местами покрытые шрамами стальных труб, откуда с высоты пятнадцати сотен метров падает вода, которая вращает турбины заводов, столпившихся внизу; но, как бы вы ни запрокидывали голову, больше вы ничего не увидите. Тогда вам скажут: «Правее. Там, где гора выступает вперед, прикрывая собой долину, на самом гребне, видите? Там такая выемка. Ну?.» Тогда меж верхушек елей, похожих на зубья пилы, вы начинаете различать маленькое серое пятнышко, почти сливающееся с землей и соседними лугами, — это кровли домов, крытых дранкой под цвет скалы. В деревне, именуемой Верхний Сен-Мартен, едва ли наберется сотня жителей, у них даже нет своей церкви, и они спускаются слушать мессу в Нижний Сен-Мартен; из-за зимы они почти отрезаны от остального мира, а из-за высокой горы лишены всю зиму солнца.
— Что и впрямь хотелось бы знать, — сказал Анзевуи, — это не будем ли мы навсегда разлучены со светилом.
А Рэва ответил:
— Мы народ неизбалованный, но чего бояться? Надо только потерпеть...
— Однако ты же сам считал и результат получился такой же, как и у меня... Сейчас объясню тебе, в чем дело, а то ведь ты ничего не понял. По книге выходит война, теперь как раз идет война. Но там выходит также война со стороны солнца. Понимаешь, что получается, если сложить тысяча восемьсот девяносто шесть и сорок один. Если верить книге, то солнце будет все больше темнеть, и в один прекрасный день оно станет невидимым, — не на полгода, а навсегда.
— Невидимым для нас?
— Нет, для всех.
Подул легкий ветерок, он ворвался в трубу и вихрем завертел пепел в очаге вместе с дымом, зашуршал бумагой, из которой были сделаны кульки, пробежал по крыше, поиграл там мелкими круглыми камешками, и те запрыгали по скату кровли, а Рэва молвил: «А-а!» — и сказал вслед за тем: «Я не совсем понял. Вы читаете в книгах. И что же в них написано, что солнце больше не взойдет?..»
Вид у него был испуганный и недоверчивый. Рэва был довольно плотный мужчина, лет пятидесяти.
— Да нет, это невозможно, — продолжал он, — такого никогда еще не бывало.
— Как знать.
— По крайней мере, с тех пор, как мы с ним свыклись, а оно с нами, такого не было. Зимой, понятно, оно нас покидает, но это же ведь на какое-то время, и даже не покидает, а лишь уклоняется от встречи с нами.
— И это будет навсегда.
— Мы с ним сдружились, оно нам стало необходимо.
— Придется привыкать обходиться без него.
— Да как же так, что же тогда будет? Ночь?
— Вот видишь, — сказал Анзевуи, — светила отклоняются от своего пути, звезды охвачены недугом. Так начертано в книге. Куда от этого денешься? Главное, конечно, чтобы подсчеты были точными. Я все пытаю себя, не ошибся ли я. Но сейчас и ты к тому же пришел.
И он еще сказал:
— Хочешь, давай пересчитаем.
II
Вернувшись домой, Рэва положил пакетик с травами на кухонный стол и сказал жене: «Размешай щепоточку этой травки в стакане воды, а потом подержи на огне, чтобы оно закипело, да пусть с полчаса покипит. Это для моего колена».
— Ты у кого-то был?
— У Анзевуи.
И, помедлив немного, спросил:
— А где Люсьен?
— Сам знаешь.
— Ах, вот что! Нашел время для визитов. Я скажу ему два слова...
Жене очень хотелось порасспросить его, но он уже ушел из кухни.
Люсьен, это был его сын, а у него была подружка, но Рэва сказал: «Сейчас не время». И вышел из дому в ночь, день совсем померк. В конце концов над вершинами гор потухло все, что еще хоть немножко светилось, солнце спряталось за горой, отсюда его не увидишь, но обычно о его присутствии узнаешь по красным бликам, похожим на пятна крови на белье. Однако сегодня вечером солнце не отбрасывало ни лучика. И только по свету ламп, мелькавшему то там, то сям в окнах домов, выстроившихся в ряд, можно было узнать дорогу, а без этого вообще ничего бы не увидеть и пришлось бы блуждать в потемках как слепцу; и даже никаких звуков, совсем никаких, так прочно отгородились от вас люди, заперев на засов плотные двери и плотно закрыв непроницаемые двойные рамы окон. Улочка маленькая, длиною всего в какие-нибудь пятьдесят метров, но в нее вливаются все тропки, плутающие между сеновалами и неким подобием сараев, где жители хранят провиант; здесь с полсотни построек, из них десятка два жилых домов, они-то и составляют в большинстве своем улицу. Некоторые двух-, а то и трехэтажные и построены из прекрасного дерева — лиственницы, и все на высоком каменном
