Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
Он светлым пятном выделяется на фоне окружающей его тени; у него очень бледная кожа: белое лицо, шея, белые плечи.
Он поднимает голову, вытягивает шею. Но ничего не может разглядеть с того места, где находится: лишь голубой, гладкий небесный купол, туго натянутый над головой, как голубая бумажка на банке с вареньем.
Он карабкается вверх по трещине, расширяющейся кверху, упираясь коленями в стены и подтягиваясь на руках; виден он не весь, так как находится в тени, но вот голова его появляется на самой границе солнца и тени.
Он ослеплен, он останавливается.
Теперь видно, что у него длинные, почти до плеч волосы.
Он обеими руками раздвигает пряди, падающие ему на лицо, отводит их назад, за уши, и они прилипают, как мокрые.
Он пытается открыть глаза, но веки упорно смыкаются.
Он отвык от света, от солнца; приходится привыкать заново, и это нелегко, так как солнце не только радует глаза, но и больно режет их, не только приятно согревает, но и обжигает.
Это — как глоток спирта для непьющего человека: кровь прилила к голове, гудит в ушах, и он не понимает, доносится ли этот шум извне или же звучит у него в голове: он почти утратил способность слышать, видеть, различать цвет и форму предметов, определять расстояние, утратил вкус и обоняние.
Он то закрывает глаза, то открывает их, затыкает уши пальцами, трясет головой, как выскочившая из воды собака. Но мало-помалу внешний мир с его ласковым солнцем и яркими красками все же проникает в его сознание, оживляет почти угасшие чувства, по телу разливается тепло, как будто его закутали в мягкую пуховую шаль.
Он жадно хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.
Воздух, вкусный душистый воздух наполняет легкие, желудок, растекается по всему телу, возвращая силы; и он делает усилие, подтягивается еще, упираясь в два больших камня, наполовину засыпанных обломками, наконец достигает поверхности, откуда открывается вид во все стороны, и во весь рост растягивается на огромной плоской глыбе.
Теперь уже все его тело купается в солнечных лучах. А сколько места, господи, — сколько душе угодно!
Он вытягивает ноги, раскидывает в стороны руки, поднимает их вверх — они ни во что не упираются, кругом лишь воздух, мягкий, упругий, податливый, как губка, воздух.
О, как хорошо! Как хорошо! Он потягивается, зевает, почесывает голову, шею, спину, ноги. На ногах у него остатки туфель, из которых торчат пальцы. Одна штанина оторвана по колено, другая — сверху донизу разорвана сбоку. Ему хорошо. Он опять зевает, переворачивается на бок. Пиджак на его спине тоже разорван сверху донизу; спереди он распахнут, видна впалая грудь; нижняя часть лица поросла жесткой бородой.
Весь он, от макушки до ног, одного бледно-серого цвета: туфли, одежда, тело и волосы — все стало одного цвета, серого, который быстро светлеет, превращаясь в грязно-белый.
Он достает из кармана черствую хлебную корку и принимается шумно грызть ее, держа обеими руками.
Отовсюду к нему слетаются мухи и бабочки, крохотные белые, серебристые и голубоватые бабочки; они кружатся над ним, как клочки бумаги, то спускаясь ниже, то поднимаясь, образуя довольно плотное облако. А он продолжает жадно жевать, громко чавкая и глотая слюну.
Теперь он уже различает предметы вокруг. Одни из них расположены ближе, другие дальше — он опять может определять расстояние между ними. Пространство вокруг него вновь обрело прежние измерения: высоту, глубину... Солнце хотело его ослепить, но это ему не удалось, и оно из врага поневоле превратилось в друга: теперь ему приходится помогать человеку. Вот камень, и вон — камень. Он видит вокруг обломки камней со свежими срезами и трещинами: голубоватые с белыми прожилками, голубовато-сиреневые, как барвинок, коричневые, как каштаны, розовые, как цветочки клевера, черные, будто обугленные — они ярко блестят на солнце; а сколько мелких камней! И кучками, и равномерно рассыпанные: вся эта картина кажется неправдоподобной, но над всем этим царит солнце, а солнце уж точно существует.
А я? Я тоже существую, думает он. Но где я?
Вокруг — безбрежная каменная пустыня; он старается навести порядок в своих мыслях, в голове, но это очень нелегко.
Где я? Оставался ли я на месте все это время или бродил там, под землей? Может, я прошел под горой и вышел с другой стороны? От предыдущего дня, такого же солнечного, как сегодня, его отделяет долгая, ужасно долгая ночь; там, по ту сторону ночи, тоже было солнце, это он помнит, но тогда оно освещало чудесную зеленую траву, коров, которые разбрелись по всему пастбищу, людей, раскидывавших навоз. Кругом была жизнь: животные звенели своими колокольчиками, люди перекликались, переговаривались между собой. А теперь — абсолютная тишина: ни людей, ни животных, ни хижин, ни травы. Одни только камни, камни и камни. Безбрежное море камней, отлогим склоном спускающееся к другой цепи гор там, на юге; он узнает его, этот хребет; но у подножия его что-то блестит, и он долго вглядывается, прежде чем понимает, что это два небольших озера.
Но раньше их там не было. Где же я?
Он в раздумье опять чешет себе затылок.
При каждом его движении мухи, облепившие его, взлетают вверх, пронзительно жужжа. И все же я нахожусь в Дерборансе, говорит он себе. Да-да, точно. Здесь, внизу, все изменилось, но горы-то остались на месте, вот они, я узнаю их: Шевиль, вершина Пень, вон там ущелье, слева — Замперон, справа — Портер-де-буа; он поворачивается немного, запрокидывает голову — и разражается смехом.
Теперь ему все ясно.
Он поворачивается лицом к северу: наверху, на высоте около полутора тысяч метров, прямо под Сен-Мартеном блестит на солнце свежий срез в леднике. Теперь он все понимает, качает головой: «Вот оно что, все ясно, это гора рухнула».
Да-да, она упала прямо на нас, я прекрасно помню, какой стоял грохот... И крыша упала вниз одним концом.
Черт возьми, вот он путь, который проделала гора, он весь на виду! С такой высоты — и прямо вниз, прямо на нас, как будто гора нарочно прицеливалась. Теперь понятно, почему кругом — он еще раз обводит взглядом каменную пустыню, посреди которой сидит — почему кругом нет никаких признаков ни домов, ни травы, ни животных, ни людей.
«Но где же все люди? — думает он. — Они, наверное, успели спастись».
«А меня завалило».
«Но я все же выбрался. Правда, на это ушло много времени, но я все же выбрался».
И
