По ту сторону Тулы. Советская пастораль: роман - Андрей Николаевич Егунов
— Очевидно, веспасиановские деньги теперь ничего не стоят, как и николаевские, — заметил Федор.
— Там же, в Сванетии, — продолжал Сергей, — в одной горской церкви открыли серебряную позолоченную икону, изображающую распятие. По обе стороны, как обычно, луна и солнце, но, знаете, какие они? Солнце — кованая головка, луна же — в высоком венце.
— Да бросьте вы, наконец, этот Кавказ, — возмутилась Лямер.
— Никак нельзя его бросить, потому что мы сейчас вступаем в него: этот яблочный сад велик — девятнадцать десятин — и делится на части: Погорелое — здесь когда-то был пожар, Псарка — по имени бывшей здесь некогда псарни, и, наконец, Кавказ — родина ваших грузинских предков, граждане Стратилаты. Видите, какие здесь колдобины, рытвины, ямы, здесь растут самые лучшие яблони.
— Прощай, бабы, прощай, девки, уезжаю, уезжаю я от вас на злосчастный на Кавказ! — загорланил Федор.
Лямер споткнулась о сучок. Сергей показывал путь обоим. Встретившийся садовник служил лишним доказательством, что действительно уже начались пределы Кавказа, так как это был черкес. Еще при помещике наняли его охранять усадьбу, надеясь, что незнание русского языка охранит его от влияния окрестных крестьян и сделает из него верного стража. Теперь он уже состарился, сохранив тонкий нос и еще более тонкий стан. Он сидел под яблоней и плел корзинку, напевая что-то, где повторялись звуки «ч», «х», «р».
— Что ты поешь? — спросила его Лямер.
— Вот слова песни, — отвечал черкес: — «Зачем ты мне даешь, бог, плохо, мне хочется харашо!»
— Вот первые проблески антирелигиозности, — заметил Федор и уже готовился запеть похоронный марш, но Сергей увлекал вперед:
— Не стоит тратить время, нам предстоят вещи более интересные. Этот черкес — его зовут Сервиром{297} — совсем обыкновенный.
Лямер, увлекаемая Сергеем, все-таки успела на бегу задать ему вопрос.
— Ну да, — отвечал Сергей, — в ту пору по Темзе еще плавали лебеди; молодые актеры, перед тем как идти играть Джюльет и Розалинд{298}, купались под мостом и, нырнув, раскрывали под водой глаза, видели зеленую воду и смутный сквозь нее театр «Глобус». Потом, одеваясь на бережку, повторяли друг другу: «Thou art all my art{299}».
— Уроки английского языка — это полезно, — воскликнула Лямер, ахнув при виде открывшейся прогалины.
Вид в самом деле был хорош: свежая лужайка, обступленная лучшими яблонями. В зеленой мураве румяные садовники лежали, отдыхая. Тут были: Вася Мускобойлов, Петя Петров и Гриша Ермолов, последний в фетровой шляпе. Через отверстие в шалаше были видны дородные колени Елены — видимо, ей было очень жарко, и она сидела в легком одеянии. Вскоре раздался ее небесный голос, заполнивший ясную эту поляну.
— Как чудесно поставлен голос, — шепнула Лямер, — какая кантилена, какие верхи.
— Да, это верхи, — подтвердил Сергей.
— Кому же из нас петь? — совещались смущенные Лямер, Федор и Сергей. — У Сергея совсем нет голоса, Федор вообще просто горланит.
— Придется вам петь, — обратились к Лямер.
— Так и быть, — согласилась та, — хотя выступать перед Еленой гораздо страшнее, чем в концерте. Ну, попытка не пытка, попробую костромскую.
Лямер села на пенек и начала.
— Повеселее! — повелительно раздалось из шалаша.
— Еще веселее! — вскоре последовал шалашный возглас.
Лямер уже давно вскочила с пенечка. Ее локти и плечи ходили в такт песни, лицо разгорелось, она подмигивала углами рта. Сергей только сейчас вполне понял, какая чудесная артистка таилась в ней. Оглянувшись по сторонам, он заметил, что все садовники, взявшись за руки, действительно образовали живое кольцо, золотое в этот час. Федор плясал вприсядку посреди них. Ноги Елены, видимые в отверстие шалаша, мерно топтались в лад происходившему. Тогда Сергею ничего не оставалось делать, как бить в ладоши, за что он и принялся с усердием. Потрясенные яблоки падали с ветвей.
Наконец все умаялись. Тогда Елена позвала Лямер к себе в шалаш. Садовники тем временем подобрали опавшие яблоки и разложили их кучками по сортам.
Когда двинулись в обратный путь, Лямер взяла под руки Федора и Сергея и повела их. Предварительно все запаслись яблоками: коричным, грушевкой и аркадом. Аркад оказался всех слаще.
— Ну, что вам сказала Елена? — спросил Сергей Лямер.
— Многое, но сейчас у меня как-то разбегаются мысли. Помню, она сообщила мне, что искусно приправленный угорь так и назывался ее пищей{300}. Потом она хвалила вот эти аркадские яблоки. Потом она сказала мне еще что-то, что мне неудобно повторить.
— Нет, Файгиню, скажи непременно, — настаивал Федор, — а то придется прибегнуть к методам воспитания.
— Ну хорошо. Она сказала мне, что я очень умная женщина и умная мать. Вот и все. Ну и в заключение Елена поцеловала меня в лоб, вот сюда.
Лямер показала на свой лоб, сверху полуприкрытый желтой повязкой, по бокам огражденный белокурыми прядями. Сергей и Федор почуяли аромат, исходивший от недавнего этого лобзания.
— Не правда ли, эта Елена красива? — спросил Федор.
— В шалаше было темно, и я не могла разглядеть, но, по-видимому, она действительно хороша.
— То-то же, — подтвердительно произнес Сергей, а затем прибавил, обращаясь к Федору: — Видите, Феденька, этот Кавказ, куда вы собрались уезжать, совсем не такой злосчастный, как Петергоф.
— Да, — сказала Лямер, — я никогда не любила дачных мест: полотняные занавески, площадки для тенниса, велосипеды. В такой обстановке я совсем не похожа на хозяйку дома или на мать. Федор тогда был совсем маленький. Один знакомый непрошенно приехал как-то в Подсолнечную, где мы жили на даче.
Нашего адреса у него не было, моей фамилии он тоже не знал, но он умел хорошо описывать мою наружность. Стал он ходить по дачам, расспрашивать, и ему сразу указали: «А, это та молодая дама с мальчиком, которая совсем не похожа на мать». Когда этот знакомый пришел к нам, мы в тот день ели привезенный им абрикосовский торт, немного, признаться, размякший в дороге. Однако посмотрите: Жоржик Гусынкин опять принялся за яблоки. Смотри, Жоржик, как бы у тебя не началось все опять сначала.
— Я не пойду туда, — взмолился Федор, взглянув на балкон, — что за чертовщина: опять там кто-то. Это уже называется повторение пройденного.
— Ах, — воскликнул Сергей, — если б можно было вернуть обратно эти три дня. Как бы мы с вами разумно прожили бы их. Никаких кооперативов, никакой этой чепухи.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
— Я бы первым делом поехал в деревню, изучил бы крестьянский и рабочий быт, геологию района и прочее.
Сергей машинально сделал шаг по направлению к
