По ту сторону Тулы. Советская пастораль: роман - Андрей Николаевич Егунов
— Сам ты берегись, Федор. А я с удовольствием буду вспоминать эту глушь. Когда поешь на сцене, то вдруг вспомнишь что-нибудь совсем неподходящее. То есть, конечно, думаешь, вот сейчас надо подойти к этому «ре», потом взобраться на «си», но одновременно почему-то внезапно всплывут, ну хотя бы вот эти яблоки, висящие над нами, или вот этот переливающийся воздух. Сейчас и не знаешь, а потом, зимой, оказывается, все запомнилось.
— Вот и Фильдекос все помнит: закаты, речку, бор. Вы, Сереженька, тоже будете мне писать такие же письма?
— Я отвечу вам, как вы мне тогда в Петегрофе: возможно. Знаете, Федор, писать письма — это еще не значит отправлять их. Я люблю ждать ответа на свое неотправленное письмо. Оно совершенно готово, даже марка наклеена (на ней рабочий с энергичным лицом на машинном фоне). Я вожу языком по откидному треугольнику конверта, чувствую вкус клея, вспоминаю, что это негигиенично. У меня начинаются болезни: волчанка, рак языка, аневризм аорты. Наконец письмо заклеено и опущено в ящик — письменного стола. Я жду на него ответа, и ответы приходят во множестве, каждый день. Меня забрасывают радостными, ужасными, страстными посланиями. Ведь мое-то неотправленное письмо я мог написать кому угодно. Наконец примерно через месяц, иногда раньше, когда все ответы перебраны и пережиты, я вспоминаю о своем письме и отправляю его. Ответ, если даже приходит, мне уже не нужен — у меня были поинтереснее, так что я не всегда читаю получаемые письма.
— Вот как, — сказал Федор. — Надо принять к сведению. А я-то вам писал, писал сдуру.
— И исполнению, — добавила Лямер, — но, Эсэс, неужели вы так же поступаете и с деловыми письмами? Теперь понятно, что вы не сделали никакой карьеры и остались пишбарышней. Смотрите, не останьтесь старой девой. Мы с вами однолетки, но зато у меня есть сын, а у вас нет. Но из письма Фильдекоса я вижу, что здесь, оказывается, роман на романе, а я и не подозревала. Только вот у нас почему-то не клеится.
— Отлично клеится, — пылко возразил Сергей, — давайте считать: я преемник Фильдекоса, мой роман с Леокадией — раз. Роман Федора с попадьей Саррой — два. Недаром у него такое влечение ко всему церковному. Бабушка и церковный староста (заметьте фамильное сходство) — три. Тот же самый Федор и одна из термометров — четыре. Это было еще до моего приезда. Наконец, ваш роман, Лямер, с кооператором — пять.
Лямер играла хворостинкой. При этих словах она положила ее на одеяло, острием к Сергею.
— А я думаю о шестом.
— А я о седьмом, — проговорил Сергей.
— Как о седьмом?
— Ну да, это наш с вами роман, Лямер. Вчера мы гуляли при луне — для деревни этого вполне достаточно. Да и Обожаемое тоже.
Лямер снова взяла в руки хворостинку.
— Ну, Федя, а ты что скажешь?
— Я, Файгиню, даю в твоем присутствии торжественное обещание, что свято исполню просьбу Фильдекоса.
— Бедная эта Дуня, — вздохнула Лямер, — а ведь она недурна собой: что-то меланхолическое в лице, черная челка. Вы за какой цвет волос стоите, Сергей?
— Леокадия так белобрыса, что прямо роскошь. Вы знаете, у Федора завелись какие-то тайны с ее мужем.
— Теперь это уже не тайна, вот смотрите, — полез Федор в карман. — Черт, это не то. — Федор вскрыл наконец и второе письмо. Там оказалась четвертушка бумаги, отчасти даже разорванная и с дырками по углам, видимо, от кнопок. Некоторые строчки были начерчены печатными буквами, другие в промежутках между ними набросаны беглым карандашом: «Граждане деревни Мирандино! Вы подлец и мерзавец! Сегодня в воскресенье так оскорбить женщину! В час дня приходите. Погодите, я вам этого так не спущу! Все к Леокадии пить. Подписываться нечего — та сладкий чай которую вы, гадина, знаете. Вход свободный».
— Ты думаешь, Федя, — сказала Лямер после раздумья, — что ты прав? Ведь все-таки она действительно женщина. Воображаю, как она убита.
— Файгиню, это совершенно неважно, кто убит — женщина или не женщина, теперь равноправие.
Лямер стала обнимать сына и растрепала ему золотистые кудри.
— Ах ты, мой Федор грандиозный, все, что ты делаешь, все хорошо.
— Это не я один, это мне тот Федор посоветовал.
— Ну, значит, оба Федора — пара пятак. А оба Сергея, нет, ты только взгляни, Федя, какой вид у Эсэса.
Сергей напрягался изо всех сил, чтобы понять, морщил лоб и отирал платком.
— Опять кто-то убит, то есть убита. Но я уж больше не могу. Довольно.
— О чем вы думаете, Эсэс? — спросила Лямер.
— Я думаю о том, как по-немецки сахарный песок?
— Ну и что же надумали?
— Не правда ли, Файгиню, — смеялся Федор, — у Сергея в лице что-то поэтическое: эти капли пота на лбу, вроде Дуни. И потом сходство с кооператором. Недаром они тезки.
Федор стал хлестать веткой и Сергея, и Лямер.
— Меня-то за что? — оборонялась Лямер.
— И тебя есть за что, Файгиню. Ты тоже сочинитель, не хуже Сережки.
— Извините, сын мой, я стихов не пишу. Ну-ка, Эсэс, читайте их, кстати.
Так как Сергей ничего не помнил наизусть, то ему пришлось пойти в сенной сарай, где лежал весь его скарб.
Пользуясь отсутствием Сергея, Лямер обратилась к Федору:
— Ну, как дела, Федор?
— Дела? Хорошо, Файгиню, спасибо. Работа идет помаленьку.
— Ах ты, великий молчальник земли Русской. Сергей, тот болтает без умолку.
— Сережка? Он, правда, довольно милый, но дурак страшный. Как, по-твоему, Файгиню?
— Видишь ли, Федор, он так долго сидел над своей Исландией, что это чувствуется сразу.
— А какие ты себе платья сошьешь, Файгиню, когда вернешься в Москву? Подлиннее, да?
— Разные, да не о платьях сейчас речь. Имей все-таки в виду, что Сергей — это какая-то помесь Маргариты с этим, как его?
— Ну нет, дело проще — он всего больше похож на ее старую тетку Марту. Ах да, мне надо идти чертить.
— Никуда я тебя не пущу, вовсе тебе не надо. Значит, вы с ним читали в Петергофе?
— Ну да, там чувствуется Запад, я тогда пришел к нему, и мы стали читать как раз про эту Маргариту. Сплошной кожаный переплет — желтый такой, за границей ведь хорошо издают книги. А скажи, Файгиню, какая главная улица в Лондоне?
— Не помню, кажется, Пикадилли.
