По ту сторону Тулы. Советская пастораль: роман - Андрей Николаевич Егунов
— А в Берлине, Файгиню, какая главная улица?
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
— У тебя тогда была желтуха, Федор?
— Ну да, а в Париже? А все-таки, как ты думаешь, Файгиню, он дурак или нет? Вот на деревне все говорит, что дурак.
— Отчасти, пожалуй, — отвечала Лямер.
— Я еще тогда сразу после первого знакомства справлялся у общих знакомых. Те прямо заявили, махнув рукой: «Сергей Сергеич? Так ведь он же с придурью».
Мать и сын барахтались, невольно скатываясь с пригорка. Наконец Лямер оттолкнула от себя Федора, проговорив:
— Ну и жарко же. Освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю{293}.
— От любви? — осведомился вернувшийся Сергей.
— От жары, впрочем, это почти что то же самое.
Федор, не вставая, потянулся за яблоками, лежавшими кругом в изобилии под яблонями.
— Я тоже изнемогаю, Сережка.
— И тоже от того же?
— Нет, куда мне такая поэзия. Я — от мух. Удивительно, даже в саду их пропасть. Разве попробовать ветром прогнать их?
Федор, приподнявшись, стал трусить яблоню. Ветви заходили. Лямер и Сергей отпрянули в сторону. Федор приговаривал:
— Эй вы, Ньютоны, открывайте скорее какие-нибудь законы. Нет, это на мух не действует.
— В Петергофе, — сказал Сергей, — комаров отгоняют куреньем.
— Так давайте закурим, здесь ведь не вспыхнет. Ну а как там у нас?
— Все в порядке, — отвечал Сергей, — бочка на месте.
— А живого инвентаря нету?
— Нет, потому что мы с вами здесь, а не там.
— Да нет, я про псов.
Сергею следовало бы сказать, что свезли вику, в полях стало просторнее, в сенном сарае теснее. Свет по-прежнему тонкими полосками шел сквозь ивняковую плетенку, но внутри все уже не было таким желтым: к соломе и хлебу прибавился зеленый цвет вики. Мятая газетка, оброненная работником, лежала, вдавленная в землю каблуком.
— Ох, хорошо бы искупаться, да недаром поют на деревне: «Хорошо бывать у прэда, далеко ходить оттуда», — отмахивалась Лямер платочком. — Раз даже здесь под яблоней так, то что же сейчас в поле? Вчера, когда я пела в полдень под темным небом, у меня загорел нос, кожа сходит, на ночь смазала гольдкремом. Спать хочется, меня что-то разморило. Ну-ка, Сергей, читайте скорей ваши стихи!
Вскоре Лямер пробормотала, зевая:
— Ну, один уже готов. Пусть отсыпается за всю неделю. Наваливается как. Руки разбросал. Читайте, читайте, не останавливайтесь. Сегодня перед вами другая аудитория, чем вчера. Проверьте и на ней свое творчество.
Сергей, сидя над уснувшими, махал руками, отгоняя мух, думал:
«Если бы мои стихи печатались на мышьяковистой серой бумаге{294}, то вокруг каждого стихотворения шла бы печатная надпись: «Осоавиахим. Борьба с вредителями». Мои стихи клались бы на тарелочку, сверху наливалась бы вода, посыпали бы немного сахару. сахарного песку. А от него — смерть мухам, все летят на него и умирают. Трупы валяются по всей комнате. Бабушка веником выметает их, куры клюют мышьяковистые трупы, а потом дохнут. Их продают по шести рублей нам на обед. Мы едим, и вот уже два трупа. Сейчас и я буду таким. Хорошее томленье, только бы вытянуться поудобнее. Ноги липнут в клейкой бумаге. Некоторые мухи приподняли передние ножки, отчаянно машут ими и от этого еще сильнее увязают задними. На их маханье никто не обращает внимания».
— Гражданин, дайте еще стаканчик{295}. Гражданин, я вам, кажется, говорю, а вы ноль внимания.
— Дражайшая моя половина на даче, весь день торгуешь, придешь домой — обедаешь кое-как, во щах никакого навару нет, понимаешь, да и постель не постелена.
— Что говорить, Осип Прокофьич, недаром в церкви венчаны.
— Виноват, Осип Прокофьич, не признал вас. Что прикажете?
— Сообрази-ка ты нам, братец, яишеньку, да еще бутылочку.
Тузы, ехавшие из Москвы в Сочи и в Кисловодск, поглощали тульские пряники, бутерброды с ветчиной и обжигались кофеем. Официанты стояли у них за спиной, мысленно отмечая, кто сколько съел. Один из официантов думал про себя:
«Хорошее было тогда в Государственной думе заседание{296}. И Замысловский говорил, и буфет торговал. И вот все прошло. А ветчина осталась».
Раздался звон серебряных монеток, лязг на перроне, и все видение курьерского поезда исчезло в клубах пара. Тогда и Сергею подали стаканчик спитого чая. Он решил быть не хуже тузов и тоже спросил себе пряник. И раньше случалось Сергею проезжать через Тулу но это всегда было ночью, часа в два, и Тула помнилась фонарями и сонным буфетчиком, нехотя продававшим зачерствелые пряники. А теперь, в закатные часы, пряник оказался свежим, начиненным розоватым вареньем, и свежо розовели вокзальные воззвания. Буфет между тем заполнялся туляками, не боявшимися опоздать ни на какой поезд. Глядя по сторонам, Сергей думал:
«Все-таки какой я дурак!.. Проспать, проспать почти весь день. Где же мои наблюдения, где крестьянский быт? Позор!»
Сергей вскочил. Выпавшие давеча из его рук стихи разбросались по телам Федора и Лямер. Один из листков торчал из ласковой пасти теленка, подошедшего во время всеобщего сна. Солнце было явно на ущербе, удушье уже миновало.
Сергей, метнувшись, наступил на ногу Федору и машинально извинился перед спящим. Но у того приоткрылся глаз:
— Ничего, Сережка, ничего. Я люблю рано вставать.
Лямер тоже проснулась и сказала:
— Ваши стихи произвели на меня чудесное впечатление. А теперь давайте немного пройдемся перед обедом, надо разогнать этот сон. Идемте вот туда, я думаю, вы проведете меня к Елене.
— Провести вас? Я этого не собирался делать, но если вы хотите, то извольте, мы с Федором проведем вас.
Окликнутый матерью, Федор сперва опешил, потом набросился на нее с поцелуями, распевая свой «Материнский гимн»: Ой же ты моя пампушечка, Файгиню, душечка!..
— Хватит, Федор, — оборонялась Лямер, подражая Леокадиной интонации: — Ах, оставьте, сумасшедший мальчишка, противный, противный!
Сергей взял под руки и Лямер и Федора и повел их, по дороге занимая разговором:
— На Кавказе, например, в Сванетии, находят много старинных монет. Взгляните на этот мой золотой зуб, — Сергей приподнял верхнюю губу, — он покрыт коронкой времен Веспасиана. Вообще, в Тифлисе хорошие зубные врачи.
— Пожалуйста, Эсэс, не заговаривайте нам зубы, а ведите прямо к Елене.
— Я нисколько не уклоняюсь от прямого пути, но дайте мне кончить.
Одна знакомая барышня купила за тридцать копеек в Тифлисе на базаре три римских серебряных монетки. Ее жених, которому она показала их, объяснил, что на эти монетки можно было бы дважды пообедать в Древнем Риме, между
