Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр
Чача-эр смотрела на брата неподвижным взглядом, даже не моргая своими светло-карими глазами.
– Но ведь ты не можешь защитить только нас, а всех прочих пустить на убой!
Чэн Фэнтай ничего не понял:
– Кого это я пустил на убой?
Чача-эр ответила:
– Говорят, что старший брат закупает товар для японцев.
К таким расспросам Чача-эр Чэн Фэнтай не был готов. Дело это касалось их жизни и смерти, даже вторая госпожа ни о чем не знала, разве мог он открыться Чача-эр? Пришлось ему отговориться кое-как:
– Старший брат вовсе не занимается ничем постыдным, а ты не слушай, что другие болтают, у меня есть на это причины. – И он потянулся к Чача-эр, желая взять ее за руку. Но Чача-эр даже не шелохнулась.
– Значит, старший брат в самом деле доставляет груз японцам?
Глядя в ее холодные, точно стеклянные глаза, Чэн Фэнтай, хоть и не делал ничего дурного, все же поежился невольно. Безвольно опустив руки, он горько усмехнулся:
– Вот же ребенок! И где только выучился так упрямиться? Я объясню тебе потом, чем занимаюсь, годится?
Чача-эр спросила:
– И сколько ждать это «потом»?
Этот вопрос Чэн Фэнтай тоже оставил без ответа. Где бы ему самому отыскать того, кто скажет ему, когда закончится эта война и когда японцы уберутся наконец к себе? Увидев, что он молчит, Чача-эр вспыхнула от злости:
– Старший брат принимает меня за маленькую дурочку, которую так легко обмануть? А мне уже шестнадцать! Что это за дела такие, о которых не полагается знать? Если только ты сам не знаешь, как оправдаться!
Так вот что, оказывается, стояло за холодностью Чача-эр, которую та выказывала брату в последнее время! Она все ждала, когда сможет призвать брата к ответу. Чэн Фэнтаю не хотелось с ней ссориться, но эта подростковая самоуверенность, даже агрессивность ужасно действовала ему на нервы. Он все еще раздумывал над словами, которые могли бы ее успокоить, а Чача-эр уже резюмировала:
– Не может быть у китайца таких скрытых горестей, чтобы оправдать сотрудничество с японцами! Нет у меня брата-предателя!
Ее слова нанесли по Чэн Фэнтаю сокрушительный удар, она не знала, на какие жертвы пошел ради нее брат в свое время. Улыбка исчезла с лица Чэн Фэнтая, он со всей силы ударил по столу, отчего неваляшка закачалась из стороны в сторону. Он знал, что говорят о нем за спиной, что печатают в газетах: Чэн Фэнтай, отмеченный японской администрацией как образец для торгового мира. Втайне же второго господина Чэна клеймили японским коллаборационистом, эдакой собачьей ногой. Словами не передать, как страдал Чэн Фэнтай от этих шепотков, однако положение его отличалось от статуса актеров, и потому в глаза ему пока что ничего еще не высказывали, щадя остатки его самолюбия. Подумать только, первой, кто осмелился выступить против него и ткнуть носом в его прегрешения, оказалась родная младшая сестра! Разве могло это не задеть за живое? Чэн Фэнтай вспылил:
– Поздновато ты это говоришь! Сказала бы несколькими годами раньше, и не пришлось бы мне тащить на себе всю семью, мотаться по стране до потери пульса!
В конце концов, Чача-эр была еще девчонкой, от вспышки ярости, с которой обрушился на нее Чэн Фэнтай, в глазах ее задрожали слезы, но пролиться им она не позволила. Чэн Фэнтай продолжил:
– Нет у тебя брата-предателя? Вот это ты сильна духом! Только не забывай, что ешь и пьешь ты на мои деньги, деньги, заработанные предателем! У тебя хватает еще совести гнушаться мной?
Брат с сестрой застыли друг напротив друга, у одной в глазах стояли слезы, взгляд второго пылал гневом. Слезы текли по лицу Чача-эр, слезы Чэн Фэнтая разъедали его сердце. И тут вторая госпожа в сопровождении служанок пришла их мирить. Только ворвавшись в комнату, она первым делом принялась выталкивать Чэн Фэнтая прочь:
– Едва ступил за порог дома, и давай искать, к чему бы придраться! Что сестра тебе сделала, а? Даже сестра тебе разонравилась! Только этот актер родной тебе человек!
Воспользовавшись удобным случаем, Чэн Фэнтай вышел, до глубокой ночи он простоял в галерее, выкуривая одну сигарету за другой.
Все в семье Чэн разладилось: младшая разболелась, а старшая взбунтовалась. Чэн Фэнтай условился, что на следующий день придет к Шан Сижую в больницу, но слово свое ему пришлось проглотить. Впрочем, Шан Сижуй давно уже предвидел, что, попав домой, вырваться оттуда Чэн Фэнтай уже не сможет, а потому не слишком-то и разочаровался в нем. Пролежав в больнице с неделю, не дождавшись даже, когда ему снимут швы, он настоял на выписке и вернулся домой. Когда же Чэн Фэнтай вырвался и пришел к Шан Сижую в гости, Сяо Лай пожаловалась, что тот, прихватив с собой молодых актеров труппы «Шуйюнь», отправился на гору Цзиншань[100]. Чэн Фэнтай спросил недоуменно:
– Рана еще не зажила, а он уже на гору Цзиншань собрался?
Однако Шан Сижуй забирался на Цзиншань в сопровождении юных актеров не развлечения ради. Каждого этого ребенка – Чжоу Сянъюня, Ян Баоли, Сяо Юйлинь – он выбрал чуть ли не из тысячи, и вряд ли кто осмелится сказать, что за годы, проведенные ими в труппе «Шуйюнь», он не вложил в их обучение всю душу. Теперь же, когда слух практически отказал ему, учить юных актеров стало намного сложнее. К счастью, дети эти одарены от природы, усердия им тоже было не занимать, и они могли уже исполнить пьесу целиком по всем правилам, способны удерживать внимание зала. Оставалось только дождаться, когда Шан Сижуй пририсует зрачки к созданным ими драконам[101], и обучение их можно считать оконченным.
С вершины горы Цзиншань весь Запретный город лежал как на ладони, глазурованная черепица его сверкала золотом в лучах солнца. После полученного ранения Шан Сижуй немного исхудал, спокойный и непоколебимый, он стоял на ветру и не только не казался жалким, но, напротив, благодаря прекрасным чертам лица и непринужденным манерам от его облика веяло невыразимым изяществом и отрешенностью. Подул ледяной порыв ветра, и Шан Сижуй указал на раскинувшийся у их ног Императорский город:
– Обычно мы распеваемся у воды, но сегодня попробуем здесь, на горе. Давайте-ка!
Ребятишки переглянулись, голоса их стыдливо разорвали тишину, им чудилось, будто их слышит весь Бэйпин. Подмостки эти были слишком высокими, сцена раскинулась чересчур широко, и даже Ян Баоли со своим дерзким нравом не смел распеваться в полный голос. Покончив с упражнениями,
