Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
— Значит, всё придётся начинать сначала. Нужно рассматривать гипотезу, что хотели убить Арриания.
— Выходит, у Камиллы, Иренеи и Панеция больше нет никакого мотива, в отличие от Оттавия, у которого отличный повод.
— Панеций, однако, всё равно остаётся подозреваемым, — уточнил Аврелий. — Ритор предал его так же, как и дочь.
— Да, но преступление ему ничего не даёт, никакой выгоды, в то время как некий молодой красавец становится наследником ритора, а также директором школы.
— Однако для этого ему вовсе не нужно никого убивать! Аррианий, независимо от усыновления, уже написал завещание, по которому оставляет всё состояние Оттавию. Римский закон позволяет передавать собственность кому угодно даже в ущерб законным детям. И мне было бы интересно узнать, во что оценивается имущество семьи…
— Могу точно ответить на этот вопрос, господин. В самом деле, пока ты развлекался в постели с возможной убийцей, я, отрабатывая свой ничтожный заработок, обнаружил массу интересных вещей. От состояния Арриания почти ничего не осталось. Теперь и школа, и дом, и загородная вилла в Кампании принадлежат Корвинию. Ритор владеет только фондами возле Перузии, которые получил в наследство от Испуллы, и выплачивает зятю-банкиру огромный долг, который из-за процентов всё время растёт. Если разобраться, Оттавий заключил отнюдь не выгодную сделку, став единственным наследником кучи долгов: если он и покушался на жизнь учителя, то сделал это, конечно, не с целью обогатиться… Лучше займёмся Корвинием: письма с угрозами, полученные Аррианием, очень похожи на вымогательство в лучшем стиле банкира.
— Я, напротив, настаиваю на Панеции, — возразил Аврелий. — Вполне типично для человека, который верит в воскрешение из мёртвых, отправить послание с того света. Кроме того, он хорошо знал почерк этого мальчика Элия.
— Но ведь и сам Элий мог написать эти письма: насколько нам известно, он вполне может быть жив и здоров.
— Я всё собирался отправить почтового голубя в Нуману, где жил Элий, чтобы проверить, но был так убеждён в подмене близнецов, что не использовал этот путь. Надо бы заодно выяснить, не живёт ли сейчас кто-нибудь из его семьи в Риме или в окрестностях.
— Давай посмотрим, сколько лет сейчас может быть этому Элию? Двадцать три или двадцать четыре, самое большее — ровесник Оттавия. А если это он? Я хорошо припоминаю, что он появился в Риме вскоре после скандала…
— Кто-нибудь мог узнать его. И потом, Аррианий не считает его вымогателем.
— Ох-ох! Возможно, между учителем и учеником что-то и было… Мы, греки, знаем, как это случается. О такой любви у нас существует даже целая философия!
— На самом деле, если разобраться, имя Оттавия никогда не было связано ни с одной женщиной, кроме Лучиллы. Возможно ли, чтобы этот юноша не позволял себе никаких приключений? Не всю ведь жизнь он проводит в гимнастическом зале и библиотеке!
— Ты хорошо знаешь, хозяин, что в Риме женщин не хватает на всех.
— Да, если считать и рабов, то мужское население вдвое превышает женское, именно поэтому растёт число публичных домов.
— Что бы ты сказал, если бы я провёл небольшое обследование самых известных из них? Не с пустыми руками, разумеется…
Сенатор сразу же сдался, открыв сумку.
— Десять сестерциев? Ну что ты! — с возмущением ответил недовольный Кастор. — Чтобы развязать кому-то язык, мне понадобится по крайней мере пять ауресов!
— В расходы не входит потребление напитков. Кастор, тебе ведь нужно всего лишь задать несколько вопросов.
— Господин, если я стану совать нос направо и налево, меня тотчас примут за ночного стража и после этого рта не откроют. Понимаешь, я непременнодолжен притвориться клиентом!
Поворчав, Аврелий достал один аурес.
— Обойдёшься! — сердито проговорил он.
— Ты ведь не станешь возражать, если я пороюсь немного в твоём ящике с одеждой? Нужно что-то подходящее, ну хотя бы тот светлый плащ из мягкой шерсти, которую привозят от границы с Индией…
— Ладно, но постарайся не испортить. Я надевал его только раз, — согласился хозяин.
— Я возьму также пряжку с химерой.
Патриций недовольно хмыкнул. В глубине души он сомневался, что такое расследование даст какой-то результат. Проституция в Риме процветала в огромных масштабах. Даже если не считать тех, кто постоянно трудился в лупанариях, как назывались публичные дома, ещё тысячи мужчин и женщин работали самостоятельно в одном из самых злачных кварталов — в скандально известной части города Субуре. Она превратилась теперь в муравейник, где целая армия дешёвых проституток обслуживала всех без разбора.
Однако могли красавец Оттавий, юноша с чистым взглядом и большими планами, бывать там?
«В сущности, — подумал Аврелий, — вместо того чтобы отправлять Кастора в публичные дома, не проще ли прямо спросить самого Оттавия? Разумеется, не в присутствии строгого приёмного отца, но в более спокойной и подходящей обстановке. Как бы узнать, какой гимнастический зал посещает молодой человек? Надо расспросить Помпонию…»
XV
ЗА СЕМНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО ДЕКАБРЬСКИХ КАЛЕНД
Аврелий прибыл в термы Агриппы в восьмом часу в сопровождении целого отряда рабов: троих банщиков, брадобрея, депилятора и огромного Самсона, гордящегося тем, что в этот раз сопровождает сенатора, который обычно предпочитал его чересчур энергичному массажу нежные руки Нефер, необыкновенно красивой служанки — египтянки.
Термы ещё не открылись, но посетители уже толпились у входа без всякого различия возраста, пола и социального положения. По воле строителя, знаменитого Агриппы, зятя императора Августа, бани были совершенно бесплатны, но это не значит, что работали в убыток.
Термы, которые поначалу не достигали и ста шагов в длину, с годами расширились, захватив соседние дворы и лавки, и теперь предлагали посетителям самые разные услуги — от гимнастических арен и косметических салонов до выставок живописи и библиотек.
Большинство посетителей, хоть и мылось бесплатно, дорого оплачивало охрану одежды, услуги банщиков и цирюльников, а также привилегию иметь отдельную ванну.
Подобных заведений в Риме насчитывались сотни, и никто, даже те, кто, как Аврелий, располагал личной баней с прекрасным бассейном в собственном доме, никогда не отказывался от их посещения.
В термах встречались с друзьями, заключали сделки, плели заговоры, ухаживали за женщинами. Теперь уже и они свободно приходили сюда, что возмущало моралистов, а добропорядочные матроны, между тем, ловко управлялись тут со штангами, гантелями и метательными копьями, отличаясь даже в вольной борьбе или панкратионе[64].
Как только прозвонил тинтиннаболи[65], посетители, ожидавшие у портиков или в соседнем саду, устремились ко входу, и Аврелий тоже встал в очередь вместе со всеми.
— Аве, сенатор Стаций! — окликнула его жизнерадостная дама, питавшая к нему некоторую слабость. Со
