Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
— А, так ты говоришь о Торквато. Что ему надо?
— Убить тебя. Во всяком случае, так он мне заявил… Нам стоило немалых усилий удержать его за дверью, но он продолжал орать, как одержимый, что его бедная жена была честной женщиной и никогда не знала никаких негодяев-сенаторов, но в любом случае он поставит тебя на место, как только поймает!
— О боги, выходит, кто-то наболтал ему глупостей о Квартилле. Порядочный человек не может сделать ни одного доброго дела, чтобы ему тотчас не приписали дурные намерения.
— У тебя проблемы со старьёвщиком, господин? — вмешался в этот момент явно подвыпивший Кастор. Индийский плащ на нём был весь в винных пятнах. — С другой стороны, если, гуляя повсюду, будешь сеять направо и налево детей…
— Кастор, клянусь тебе, я никогда в жизни не видел эту девочку! — возразил патриций в полном отчаянии.
— Достаточно того, что ты видел её мать, — невозмутимо заключил вольноотпущенник. — А теперь, когда ты разобрался со своим потомством, хотел бы доложить тебе, что обследовал примерно двадцать борделей, но так и не нашёл следов нашего Оттавия.
— Попробуй заглянуть в те заведения на Эсквилинском холме, где вместо женщин работают красивые сирийские рабы, — посоветовал Аврелий, хитро взглянув на него, и замолчал, рассчитывая порадоваться изумлению слуги.
Но грек обескуражил его:
— Уже сделано, хозяин. Там тоже никто его не знает. Но мои поиски ещё только в самом начале. Завтра загляну в таверны.
— Нет, завтра ты нужен мне, чтобы прижать банкира. Ловушка уже готова.
— Так расскажи! — попросил секретарь, терзаемый любопытством.
— План такой. Помпония попросит огромный кредит в связи со срочной необходимостью в деньгах. Николай ничего не заподозрит, потому что знает её как женщину состоятельную. И всё же, предоставив такую значительную сумму, банк окажется практически неплатёжеспособным. Понимаешь?
Кастор кивнул.
— Тут появится Парис и оставит на хранение запечатанный вклад — ту сумку с золотыми монетами, которую, согласно закону, никто не смеет трогать. Одновременно подходит Маке-доний и просит денег для своего нового предприятия…
— Николай, конечно, откажет ему, — растерянно продолжил грек.
— Но только не в том случае, если Македоний намекнёт, что готов заплатить очень высокий процент и оставит в залог некоторые драгоценности…
— И чем, по-твоему, всё это закончится?
— А тем, что Николай, не желая упустить выгодную сделку, откроет сумку Париса, монеты в которой мы предварительно пометим в присутствии свидетелей. И когда Македоний соберётся уйти с этими помеченными монетами, вмешаешься ты, обвинишь его в том, что он украл у тебя драгоценности, и потребуешь открыть сумку. В это же время возвратится Парис, который тоже потребует немедленно вернуть ему его деньги. Вот тут все и смогут убедиться, что Николай использует запечатанные вклады для того, чтобы давать деньги в рост.
— Если хочешь знать моё мнение, господин, твой план, по-моему, ведёт к очень большому расходу денег и сил и при этом без всякого толку: ты не получишь никаких сведений, касающихся преступления, и ничего не узнаешь о том, как опиливают монеты.
— Но мы тем временем навлечём беду на Корвиния, а там, глядишь… Я уверен, что этот Николай, опасаясь серьёзного обвинения, готов будет переложить ответственность на хозяина… А что, у тебя есть идея получше? — развёл руками Аврелий.
— По правде говоря, нет. Но раз уже деньгами рискуешь ты, давай попробуем! — ответил Кастор.
XVI
ЗА ШЕСТНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО ДЕКАБРЬСКИХ КАЛЕНД
Меняльная лавка Николая находилась на Форуме Цезаря недалеко от храма Венеры Прародительницы, где красовалась статуя, которой Божественный Цезарь[69] повелел придать черты своей царственной возлюбленной Клеопатры.
Аврелий вышел на большую, окружённую колоннами площадь со стороны викус Аргилентум и поспешил подойти к конному памятнику покойного диктатора. Отсюда, укрывшись за ногами могучего мраморного коня, он мог спокойно наблюдать за меняльной лавкой Корвиния, в которой сидел его торговый посредник, проверявший золотые монеты, прежде чем поменять их на сестерции.
Быстро перебирая ауресы, он иногда бросал их на мраморную столешницу, прежде чем одобрить. Любой меняла умел, даже не глядя, отличить фальшивую монету от настоящей, потому что её выдавал звук, с каким она подскакивала на мраморе.
Из своего укрытия Аврелий увидел Помпонию, которая появилась на викус Аргентариус в сопровождении целой свиты служанок и направилась к лавке. Короткий разговор, заверения, и документ о собственности на инсулу[70] перешёл в руки менялы, а Помпония получила несколько сумок с деньгами.
Почти сразу же после этого появился Парис со своим мешочком и был встречен нижайшими поклонами, какими встречают петуха, которого собираются ощипать. Оставив деньги на хранение, Парис подал условный знак Македонию. Старик уже собрался пересечь площадь, как вдруг Николай оставил своё место и поспешил в храм.
«О Геракл, неужели именно сейчас ему вдруг понадобилось помолиться Афродите! Если сразу же не вернётся, наш план рухнет!» — рассердился Аврелий, глядя на высокую дверь храма, за которой исчез меняла.
— Ну слава богу, возвращается. Беги, Маке-доний! — вскоре прошептал он и подал условный сигнал старику.
Дальше, однако, дела пошли не совсем гладко. Николай тянул с решением, словно не слыша униженной просьбы Македония, который притом, что соглашался платить тридцать процентов, предлагал в залог лишь какие-то драгоценности сомнительного происхождения — весьма непростая дилемма для скромного служащего…
Богиня Фортуна между тем была решительно на стороне Аврелия: как раз в тот момент, когда Николай уже готов был распрощаться с Македонием, со стороны Аргилентум появился сам Корвиний — в паланкине и с рабами-глашатаями.
Македоний сумел прекрасно исполнить свою роль, так что Корвиний уступил — ну не смог он отказать верному клиенту, который и без того уже отдал ему свой дом и колумбарий.
Рассыпаясь в благодарностях, Македоний взял деньги из рук банкира на виду у нескольких свидетелей, и тут появился Кастор и завопил:
— Этот человек только что украл у меня драгоценности! — схватил его за шиворот, стал трясти и требовать: — Уже заложил их? Так отдавай теперь деньги! — и неожиданно выхватил у него сумку.
И тут, по расчётам Аврелия, должны были выплыть на свет ауресы Париса, аккуратно помеченные при свидетелях.
Но монеты, которые из неё высыпались, не имели никаких пометок, более того, чуткая рука вполне могла ощутить на ребре грубую шероховатость, словно его скребли напильником…
— О боги Аида! Николай успел подменить мешок! — вскипел Аврелий.
— В храм, быстро! Это единственное место, где он мог провернуть свой фокус! — воскликнул Кастор и бросился бежать.
Возле лавки тем временем поднялась невероятная суматоха: Парис требовал вернуть деньги, Македоний настаивал, чтобы
