Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
— Аве, изящная Милония! — поприветствовал он её издали.
— Ах, вот и ты, Аврелий! Видел тебя на форуме несколько дней назад, но ты так спешил, что… — попытался задержать его один клиент. Но вышколенная охрана тотчас оттеснила просителя.
— Я в зале «Тети», приходи ко мне, Публий! — послала ему поцелуй куртизанка Цин-ция, шествуя по коридору во главе толпы поклонников.
Отвечая во все стороны на приветствия, Аврелий внимательно всматривался в окружающих. По мнению Помпонии, Оттавий считался неплохим спортсменом и часто посещал термы, и кто знает, может, он и сейчас здесь, среди всего этого весёлого распутства, в какой-нибудь женской компании…
Но его не было видно ни в одном из помещений, и Аврелий, смирившись, уже хотел было направиться в парильню, чтобы принять горячую ванну, как вдруг заметил на открытой площадке нескольких молодых людей, которые соревновались в прыжках, и среди них Оттавия. Благодаря необычайной ловкости, он лучше всех прыгал в длину.
Наконец, усталый, но довольный, учитель грамматики попрощался с друзьями и огляделся в поисках банщика, чтобы тот помог ему очиститься с помощью стригиля[66]. Патриций, ожидавший его у входа, тотчас предложил ему своих помощников, и вскоре они уже сидели в облаке пара у раскалённой стены в окружении рабов, которые осыпали их песком и поливали водой.
— С удовольствием отмечаю, Оттавий, что ты не забываешь тренировать не только ум, но и тело. Довольно часто учёных мужей представляют как хилых и измождённых… — отметил Аврелий, сравнивая гибкое тело юноши с тощей и сутулой фигурой Панеция. Нечего удивляться, что Лучилла охотно поменяла одного на другого!
— А что тут странного? — ответил Оттавий, повелев слуге поработать стригилем. — Греческие школы возникли вокруг гимнастических арен, потому и называются гимназиями. Ты тоже, я вижу, стараешься сохранять форму… — заметил он, оглядев мускулистый торс сенатора. — Нередко гармония тела свидетельствует о гармонии души. Древние эллины считали — всё, что прекрасно, непременно и хорошо. Не случайно в эллинистических поэмах самый подлый герой всегда самый безобразный…
— Да, к примеру, жалкий Терсит[67], — согласился Аврелий, которому неуклюжий ахеец, столь неугодный Гомеру, был почти симпатичен. — Я с удовольствием продолжил бы разговор, но настало время ужина, и мы успеем только окунуться во фригидариуме[68]. Почему бы после купания нам не поужинать у меня? Я показал бы тебе мою библиотеку…
— А народу много будет? — нерешительно спросил Оттавий. Сенатор Стаций славился как любитель развлечений, у него обычно бывало много гостей, и не всегда респектабельных.
— Будем вдвоём, — пообещал патриций.
— Хорошо! — охотно отозвался юноша.
— В обществе нескольких прекрасных танцовщиц, разумеется, — поспешил добавить сенатор, желая посмотреть, как он отнесётся к этому.
На красивом лице Оттавия возникла тень недовольства. Поколебавшись немного, он искренне признался:
— Хорошо, что ты сразу сказал об этом, Аврелий. Женщины не интересуют меня.
— А как же бракосочетание в таком случае? — не удивившись, поинтересовался патриций.
— Этого хотел Аррианий. Для Лучиллы, так или иначе, я всё равно был бы хорошим мужем и сделал бы всё, чтобы она была счастлива.
«Это вряд ли, окажись она такой, какой рисуют её Панеций и Иренея», — усомнился Аврелий.
— А из-за чего вы поссорились с ней утром перед тем, как она вошла в ванную в тот день, когда умерла? — продолжал интересоваться сенатор.
Оттавий с недоумением посмотрел на него, явно не понимая, откуда он знает об этом. Юноша заколебался и ответил не сразу.
— Из-за Панеция. Я знал, что он неравнодушен к ней, хотя и старался всеми силами скрывать это. В то утро я видел, как он стучал в дверь её комнаты, и это мне очень не понравилось.
— Неплохой повод, особенно если учесть твои отношения с её отцом, — заметил Аврелий.
— Она не знала о них, как и все, впрочем.
— Готов поклясться, что Панеций был в курсе, — возразил патриций, вспоминая намёки эфесянина.
— Да, возможно, подозревал, — согласился Оттавий. — Когда узнал, что я угрожаю его положению в школе, то явился к Аррианию с двусмысленным разговором, едва ли не подчёркивая свою готовность заменить меня. Решил, видимо, что я такой же карьерист, как он сам.
— А разве это не так?
— Нисколько. Между мной и Аррианием нет никакой грязной или постыдной связи, а есть лишь сознательный союз двух свободных мужчин — учителя и ученика.
— Аррианий, однако, не стал откладывать и познакомил тебя со своими вкусами… Во всяком случае, если верить некоторым сплетням…
— Мне всё известно об этом подлом обвинении, хотя в то время я ещё не жил в Риме. Это всё ложь! — с возмущением воскликнул Оттавий.
— Но именно Панеций в тот раз бросился спасать ритора.
— Это был его долг — засвидетельствовать истину! — настаивал Оттавий, но, видя сомнение на лице Аврелия, спросил: — А что тебя так смущает? Я считал тебя человеком широких взглядов.
— Отношения, которые связывают тебя и Арриания, меня совершенно не касаются. Но мне больно думать, что, возможно, одна невинная девушка поплатилась жизнью за чужой выбор.
— О чём ты говоришь? Смерть Лучиллы не имеет никакого отношения к нам!
— В самом деле? Письма, которые недавно получил Аррианий, заставляют думать иначе.
Оттавий побледнел.
— Какие письма? Я ничего не знаю! Возможно ли, чтобы Аррианий ничего не сказал мне о них? Он доверяет мне и никогда ничего не скрывал от меня…
— Тогда спроси у него…
— И спрошу немедленно. Вале! — воскликнул юноша, вставая, и удалился так быстро, что никто из них даже не успел или не захотел вспомнить о приглашении на ужин, которое прозвучало незадолго до этого.
Аврелий спокойно закончил всё, что связано с омовением, и в сопровождении кортежа рабов направился через общественный бассейн к платным ваннам.
— Аве, коллега! Кого я вижу! — произнёс кто-то за его спиной, и патриций оказался лицом к лицу со старым Корвинием. Закутанный в белую простыню, тот тащил своё дряблое и волосатое тело в небольшой отдельный зал. За ним с невозмутимым выражением лица следовала Камилла в сопровождении рабыни с огромным веером из павлиньих перьев.
— Хозяин, хозяин! — в полном смятении встретил его Парис. — Этот человек снова пришёл сюда, и он в ярости.
— О ком речь? — рассеянно спросил Аврелий.
— О том головорезе, которому ты оказал честь, позволив сесть рядом с собой за стол, и из-за которого я едва не охромел. Ясно, что это смутьян и мятежник. Я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что он состоит в какой-нибудь секте, которая задумала низложить существующий социальный порядок, чтобы
