Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
— И прокол, сделанный недавно, выглядел бы точно так же, как тот, которому уже много лет, — простонал сенатор, не в силах смириться.
— Вот именно, — согласился вольноотпущенник.
— Нет, подожди! Возможно, есть ещё одно различие между сёстрами. У настоящей Камиллы должен быть шрам на правом бедре, близко к паху. Испулла что-то говорила мне о каком-то ранении, которое случайно нанесла ей в детстве сестра.
— Одна из девушек теперь уже покоится в колумбарии, господин, а другая, даже если допустить, что виновата, может сама нанести себе такой же порез, как у покойной.
— Но такая рана не может полностью затянуться за месяц! — возразил Аврелий.
— В таком случае всё очень просто — тебе не остаётся ничего другого, как только рассмотреть вблизи и очень внимательно обнажённые бёдра жены банкира. Наверное, это не составит для тебя особого труда, если учесть, как она привлекательна. Я уже давно советую тебе сблизиться с ней. Послушал бы меня, и вместо того, чтобы терять время с этой Иренеей…
— Кто знает, возможно, именно потому она и была со мной так сурова, чтобы не открылся её секрет, то есть что на самом деле она — Лучилла, а никакая не Камилла, — предположил Аврелий.
— Хозяин, хозяин, ты переходишь все границы! Ты связываешь женскую холодность с преступлением, лишь бы прикрыть свою неудачу, это и в самом деле уже слишком! — посмеялся Кастор. — К тому же вполне возможно, что, хотя муж у неё и дряхлый старик, ты тоже её не устраиваешь, ведь что ни говори, а ты вдвое старше!
Но патриций не обиделся на злую шутку.
— Ты прав, мне нужна зрелая женщина с большим жизненным опытом.
«Боги Аида! — подумал грек. — Эта проклятая математичка уже напакостила! Срочно необходимо вмешаться, пока не стало хуже!»
— Так ты недалеко уйдёшь, — вновь заговорил секретарь. — Займись лучше Элием Корвинием, вот откуда тянет гнилью. Парис забрал пакет, который оставлял на хранение в банке, и… угадай!
— Печати опять сломаны!
— Хуже. Количество золотых монет то же, но вес их слегка поубавился. Если рассмотреть ребро монеты, гурт, в лупу, то видна некоторая шероховатость… Это старый трюк, которым мастерски владел Кирилл в Александрии. Достаточно слегка пройтись напильником по ребру монеты, как с него снимается лёгкий слой золотой пыли. Никто ничего и не заметит, ведь количество монет прежнее! Мне жаль, что твои деньги…
— Я не жалею об ущербе. Теперь у меня есть подставной клиент у доверенного менялы Корвиния, и я могу, наконец, устроить ему ловушку.
— Наверное, если нам удастся привлечь его к суду за мошенничество и провести обыск у него дома, то там найдутся и доказательства преступления…
— Это верно, Кастор. В то утро банкир с Камиллой пришли рано и уединились в таблинуме для каких-то срочных дел. У него было время наведаться в ванную, точно так же, как и у Николая, его преданного раба, который мог действовать по приказу хозяина или же по собственной воле — prò domo sua[63]. Так или иначе, у меня есть идея, как припереть к стенке этого наглого менялу и его распрекрасного хозяина. Более того, я начинаю надеяться, что вся эта история позволит мне избавиться от очень опасного конкурента. Будем действовать на два фронта: с одной стороны жена, с другой — кошелёк, — решил Аврелий и ещё долго совещался со своим верным помощником.
XII
НАКАНУНЕ НОЯБРЬСКИХ ИД
Храм Великой Матери заполняла набожная толпа. Аврелию удалось попасть на церемонию, притворившись неофитом, и теперь, зажатый со всех сторон, он пытался протиснуться между верующими, которые напирали изо всех сил. Толпа заслоняла вход, и ему приходилось иногда привставать на цыпочки, чтобы рассмотреть людей, валом валивших в храм.
Место для свидания, конечно, не самое подходящее, говорил себе патриций, зато, встретившись с ним в толпе, Камилла не рисковала своей безупречной репутацией.
Аврелий не сомневался, что она придёт. На этот раз записку ей передала подруга служанки Пом-понии, которая притворилась, будто нашла её на полу в атриуме.
Короткое послание, несколько слов, способных убедить человека с нечистой совестью:
«Жду тебя в храме Кибелы завтра, чтобы поговорить об одной серёжке и о давней ране…»
Глядя на всю эту толпу бедно одетых рабов, галдящих простолюдинок, истеричных юношей и набожных стариков, патриций испугался было, что ошибся: может, девушка, прочитала его записку и, не поняв, выбросила, решив, что это очередная попытка какого-нибудь назойливого поклонника встретиться с ней…
«Нет!» — обрадовался сенатор, увидев Камиллу у входа. Она стояла выпрямившись, недвижно, словно статуя, тёмная вуаль скрывала дивной красоты лицо и прелестную линию плеч.
И под вуалью, отражая свет факелов, поблёскивали золотые полулуния…
— Что ты хотел сказать своей запиской? — прямо спросила она, как только Аврелий оказался рядом.
— Ты прекрасно знаешь, Камилла, что я имел в виду. Или, может быть, я должен называть тебя Лучиллой? — произнёс Аврелий, и его слова, как ни старался, прозвучали в высшей степени грубо.
— Ты сошёл с ума, — прошептала она сквозь зубы.
— Не думаю. Даже готов поспорить, что это красивое украшение скрывает некую тайну… — возразил патриций, ласково коснувшись её уха.
Женщина вздрогнула от его прикосновения и отпрянула, словно от ожога.
— А тут, — продолжал Аврелий, спокойно положив руку на её бедро, — тут должен быть старый шрам…
— Повторяю, ты сошёл с ума, — ледяным тоном произнесла Камилла. — И если тебя покинул разум, то постарайся хотя бы вспомнить, что я — матрона, а не проститутка, и убери немедленно свои руки!
Аврелий и не подумал повиноваться, воспользовавшись напором толпы, он ещё сильнее приблизился к девушке, так что их тела оказались прижатыми друг к другу, и он ощутил на своей шее её горячее дыхание и лёгкий запах её кожи — аромат шиповника, нет сомнений!
Возбуждённый резкими звуками труб, ритмичным стуком барабанов и неожиданным прикосновением к тёплой коже, Аврелий осмелел.
— Отодвинься, это храм, а не публичный дом, — холодно приказала Камилла.
— Меня сводит с ума эта чужеземная музыка, в ней столько приятного сладострастия, — ответил патриций, надеясь, что ужасная Великая Мать слишком занята мольбами своих приверженцев, чтобы расслышать его слова. — И мне кажется, тебе она тоже нравилась, обожаемая Лучилла, когда ты приходила сюда с Панецием…
— Хватит! Не думаешь ли ты, что я позволю тебе распространять эту глупую ложь? Я —
