Кому выгодно? - Данила Комастри Монтанари
Но в жестокой, безжалостной среде Субуры никто не делился с незнакомцами такими секретами. В мозаике преступлений не хватало, следовательно, главной детали.
— Кастор! — громко позвал патриций.>
— Я тут, хозяин! — тотчас явился вольноотпущенник.
— Мы не сможем продвинуться дальше, пока не узнаем что-либо об убийстве Лупия, — сказал Аврелий. — Нам нужен шпион в котельной. Ты, кажется, говорил, что Сарпедоний ищет ещё одного истопника.
— Не смотри на меня, патрон. Я предпочёл бы снова оказаться на эшафоте в Александрии, чем там! — с испугом произнёс Кастор, вспоминая эпизод, когда Аврелий спас его от мести священнослужителей Амон-Ра.
— Но я и не думал о тебе, — успокоил его патриций.
— Однако ты ведь не пошлёшь никого из наших работать в эту баню? — недовольным тоном спросил Кастор. — Ссылка на галеры в сравнении с этой работой просто прогулка. Страшнее терм Сарпедония могут быть только серные копи!
Аврелий согласился: секретарь был прав, невозможно просить никого из рабов идти на такую жертву.
— Решено. Я отправлюсь сам, — твёрдо произнёс он.
— Ты? — Кастор так расхохотался, что смех его разнёсся по всему дому, долетев до самых дальних уголков в кухне, прогремел в перистилях, экседрах, во всех комнатах и был слышен даже в огороде, где бравый Скапола создавал с помощью секатора свой очередной шедевр.
— А что здесь, по-твоему, такого смешного? — обиделся Аврелий.
Не в силах сдержать хохот, вольноотпущенник ответил не сразу. Наконец, смахнув выступившие от смеха слёзы, он смог заговорить:
— Благородный, утончённый, привередливый сенатор Публий Аврелий Стаций в котельной! Да чтобы ты со всеми своими привычками, причудами, чистоплотностью, любовью к кулинарным изыскам, с тонким обонянием и нежной кожей, к которой может прикоснуться лишь рабыня, стоящая двадцать тысяч сестерциев, ты, с твоей высокомерной осанкой и надменным взглядом римского патриция, стал закидывать дрова в топку Сарпе-дония, а надсмотрщик при этом подгонял бы тебя, крепко стегая кнутом по спине?
— Полагаешь, я не в состоянии выполнить работу раба? — возразил задетый за живое Аврелий.
— Конечно нет, хозяин! Ты великолепен на своём месте — как аристократ, магистрат, философ, даже как солдат. Ты происходишь из древнего рода полководцев, консулов и латифундистов, из хозяев, короче говоря. Не сомневаюсь, что ты умеешь делать многие вещи, но не сможешь быть рабом-истопником.
— Посмотрим! — решительно воскликнул Аврелий. — Иди к Сарпедонию и скажи, что готов отправить ему на время раба, которого хочешь наказать за какую-то провинность.
— Ты не выдержишь там и двух часов! — рассмеялся Кастор. — Сбежишь, поджав хвост, при виде первой же вши, не говоря уже о блохах и тараканах!
— Ставлю золотой! — предложил Аврелий, заядлый спорщик. — Золотой, что выдержу целые нундины[68]!
— Мне кажется, я тем самым просто отбираю у тебя деньги, хозяин, но если тебе так уж хочется… — согласился Кастор и поплевал на ладонь, чтобы закрепить спор. — Надеюсь только, что служители арены одолжат мне носилки, когда приду за тобой.
Аврелий метнул на него убийственный взгляд.
— Послушай, ты что, всерьёз это говоришь? — спросил вольноотпущенник, перестав вдруг смеяться. — Смотри, это чревато большой бедой, и не говори потом, что я не предупреждал тебя!
— Я поклялся найти убийцу Модеста любой ценой, — напомнил ему патриций. — Ты думал, я шучу?
— Нет, увы! — огорчился Кастор. — Вы, римляне, ужасно серьёзно относитесь к своему честному слову. Ну, если тебе так хочется, то да помогут тебе боги! Мне жаль, однако, ты был, в сущности, хорошим хозяином…
XVIII
НАКАНУНЕ ФЕВРАЛЬСКИХ НОН
— Тебе очень идёт! — воскликнул грек, закончив прилаживать на шее Аврелия ошейник с надписью: «Задержи меня! Я принадлежу Кастору, вольноотпущеннику Публия Аврелия Стация». — Я сказал всем, что ты уехал на несколько дней в Албанские горы, желая поразмышлять там над эпикурейскими рукописями. Ты в самом деле решил скрыть от Париса свои планы?
— Он умрёт от испуга, если узнает! — пошутил Аврелий. — А ты лучше не злоупотребляй моим отсутствием и не грабь меня, как обычно. К счастью, ключи от ларца я оставил Парису.
— Меня обижает, патрон, такое недоверие… Ну ладно, покажись-ка, насколько ты теперь похож на раба, — сказал Кастор, сам большой мастак переодеваться, вникая во все детали. — Слишком чистые ногти, впрочем, это не проблема, от сажи в котельной они вмиг станут чёрными. А вот руки — просто беда! Сразу видно, что ты ни одного дня в своей жизни не работал, и пройдёт немало времени, прежде чем на них появятся мозоли. Шерстяной плащ можешь взять, конечно, хотя у тебя его всё равно тотчас сопрут, а вот с обувью мы не угадали.
Грек вышел и вскоре вернулся с парой поношенных сандалий.
— Но они же открытые, а за окном дождь! — возразил Аврелий.
— И что же? Или ты думаешь, что истопник из Субуры ходит в роскошных сенаторских сапогах с высокой шнуровкой и полулуниями из слоновой кости? Ну а теперь последний штрих… — добавил Кастор с хитрым видом. — Это я заберу себе! — сказал он, снимая с указательного пальца сенатора рубиновый перстень с печатью Аврелиев. Патриций вздрогнул: эта печать была равносильна его подписи под любым документом. — Ты готов, сенатор? Тогда идём!
Аврелий бросил последний взгляд на свой прекрасный домус, на алтарь в атриуме, на книги, статуи, мозаичный пол. И вышел в ночь, не оборачиваясь.
— Нет, так не годится, — поучал его грек. — Ссутулься, втяни голову в плечи и тупо уставься в землю! Забудь, что ты господин, если хочешь, чтобы кто-то попал в твою ловушку: прочь надменный взгляд, высокомерное выражение, презрительную ухмылку. Ты, Публий, теперь раб. Не забывай об этом!
Идя рядом, они быстро спустились по викус Патрициус к Субуре.
— Веди себя как следует, Публий, держись позади меня, как полагается любому уважающему хозяина рабу! — упрекнул его вольноотпущенник, которому начинала нравиться эта комедия.
Спустившись с Виминальского холма, Аврелий и Кастор отправились в самый бедный район Рима, где улочки были такими узкими, что свет с трудом проникал сюда сквозь балки, перекинутые между инсулами и нависающие балконы.
— Баня Сарпедония вон там, внизу, — сказал Кастор, указывая на невысокое и очень ветхое строение. — Да поможет тебе Гермес!
— Вале! — попрощался с ним Аврелий и решительно вошёл в волчье логово.
Вечером следующего дня обессиленный патриций лежал на подстилке в подвале Сарпедония, кости ломило, руки в кровавых пузырях, спина пылала от ударов плётки.
— Я принесла тебе немного супа, — сказала Афродизия.
Служанка была точно такая,
