Кому выгодно? - Данила Комастри Монтанари
— Очевидно, предпочёл, чтобы я оставалась рабыней, — объяснила Делия, не вдаваясь в подробности.
«Сколько лет ей было, когда это случилось? — задумался Аврелий. — Самое большее двадцать. Слишком мало, чтобы противиться непристойной и грубой подлости хозяина. А ведь Зоя говорила о любовнице Никомеда как о женщине, пережившей тяжёлые испытания…»
— И часто ты пыталась бежать?
Нет, не часто, поскольку всё ещё ношу вот это, — с сарказмом ответила Делия, коснувшись ошейника.
— Зачем ты заходила в комнату Глаука незадолго до того, как он был убит? Не отрицай, тебя видели.
— Кто, эта круглая рожа? — усмехнулась Делия так ехидно, что Аврелий с трудом скрыл улыбку. — Сенатор, ты же прекрасно знаешь, что Туция скажет всё что угодно, лишь бы досадить мне.
— Не только она обвиняет тебя. Расскажи, что ты делала в тот день, и всё станет ясно.
— А если признаюсь, что тогда пыталась бежать? На невольничьем рынке было такое столпотворение, а этот надсмотрщик с хлыстом наготове не показался мне таким уж хитрым, я попыталась смешаться с толпой покупателей и потихоньку слинять.
Аврелий на минуту задумался, надсмотрщик и в самом деле признался ему, что не сразу нашёл девушку…
— Отчего же в таком случае ты вернулась? — спросил он, не зная, верить ли словам рабыни.
— У выхода стояла стража и проверяла каждого, нет ли ошейника.
— А Модест? Есть у тебя алиби в день его смерти? — не очень уверенно спросил Аврелий.
— Я была в городе, когда он умер. Одна, никого со мной не было.
— Это был единственный слуга, с кем ты подружилась?
— Мне нравилась его музыка, — пожала плечами девушка.
— Мне говорили, ты умеешь танцевать, я хотел бы посмотреть.
— Я плохо танцую, — резко возразила Делия. Патриций вздохнул: от этой упрямицы ничего не добьёшься.
— Отчего ты злишься на меня? — спросил он, обескураженный. — Не стань я твоим хозяином, был бы кто-то другой, может быть, куда неприятнее. И твоя судьба могла бы сложиться гораздо хуже, чем сейчас, когда ты оказалась рабыней Публия Аврелия Стация!
Девушка опустила глаза и замкнулась в красноречивом молчании.
— Помоги мне найти убийцу Модеста, — попросил Аврелий, положив руки ей на плечи.
— Не трогай меня! — вскипела она, и глаза её вспыхнули плохо сдерживаемым гневом.
Аврелий так и замер в изумлении. Его жест был чисто дружеским, и ему стало обидно, что она восприняла его как-то иначе. Он вдруг почувствовал, что смешон: с ним, римским патрицием, сенатором, перед которым с уважением склонялись даже властители, так обращалась какая-то рабыня…
Терпение лопнуло в один миг, и все его благие намерения растаяли, как снег на солнце.
— Как ты смеешь указывать мне? — вскричал он, грубо хватая её за руку.
— Я не твоя вещь! — с гневом, едва не задыхаясь, ответила Делия.
Аврелий почувствовал, как она пытается вырваться, как напряжены её руки, увидел искажённое гневом лицо, глаза, полные злобы. И вдруг понял, что не только желает эту женщину, но что по закону и обычаю имеет на неё все права. Тогда он ещё сильнее схватил её и прижал к себе.
— Ты моя рабыня, — напомнил он ей, — и я могу делать с тобой всё, что захочу, что только пожелаю!
— Действуй, но знай, что потом я покончу с собой, — спокойно проговорила Делия.
— Боги бессмертные, ты что, вообразила себя матроной Лукрецией? — съязвил Аврелий, еле сдерживая негодование.
На заре истории жена Луция Коллатина покончила с собой после того, как её изнасиловал сын царя Тарквиния. После её поступка царская власть была свергнута, родилась республика, появился институт консулов и воссияла слава Рима. Лукреция, однако, была матроной, не рабыней, и потом, с тех далёких времён многое изменилось.
Тут Делия взглянула ему прямо в глаза, и патриций, растерявшись, понял, что она нисколько не шутит.
— Уходи! — сухо приказал он, внезапно почувствовав, что ему неприятно её враждебное присутствие. — Вон отсюда!
Рабыня не тронулась с места.
— Кастор, уведи отсюда эту дуру! — гневно вскричал он.
— Как угодно, патрон, — тотчас появившись, поспешил повиноваться вольноотпущенник.
— И пришли Нефер, пусть сделает мне массаж. Нервы уже никуда не годятся! — сердито добавил он, хлопнув дверью.
Вскоре в комнату хозяина тихонько постучала прекрасная египтянка с губкой и флакончиком мускатного масла в руках.
Никто не видел, как в перистиле за колонной тихо плакала рабыня Делия.
XVII
ЗА ТРИ ДНЯ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ НОН
На следующее утро патриций, меряя широкими шагами свою комнату, вспоминал бурный разговор с Делией. Реакция девушки была, конечно, странная.
Любая другая женщина в Риме — свободная гражданка или вольноотпущенница, аристократка или плебейка — в такой ситуации вышла бы из положения с помощью какой-нибудь остроумной шутки.
Делия, напротив, не сумела сделать этого и даже стала угрожать самоубийством.
«Смешно, — сказал себе Аврелий, — но где росла эта девушка?» Даже если допустить, что у неё были неприятности с внуком Барбатия, возможно ли, чтобы, доживя до двадцати восьми лет, она не освоила искусство соблазнения, которое теперь так широко распространено, что сделало Овидия[67] автором самой читаемой в Риме книги.
Твёрдость рабыни навела патриция на самые мрачные мысли. Как повела бы себя такая целомудренная женщина, если бы Глаук, вольноотпущенник, попробовал овладеть ею? Разве не стала бы защищаться любым способом — ногтями, зубами, пожалуй, даже острым ножом?
«Я покончу с собой», — пригрозила эта девушка накануне вечером, и к этому следовало отнестись серьёзно, учитывая, что она помогла вскрыть вены самоубийце. А может, всего лишь пообещала несчастному переписчику «Я убью тебя!» и потом сдержала слово?
Патриций решил обдумать это. До сих пор он всерьёз не рассматривал предположение, что убийцей могла быть женщина. Серия кровавых, повторяющихся убийств обычно заставляет предположить, что их совершил мужчина, которому требовалось добиться каких-то своих целей с помощью страха и насилия.
И всё же перерезать шейную артерию острым лезвием было не так уж трудно, это подтвердил и врачеватель, а кроме того, разве он сам не наблюдал в цирке, как некоторые утончённые матроны, глядя на раненого гладиатора, орали во всю мочь: «Прикончи его!», наслаждаясь кровавым зрелищем?
Никомед мог быть убит предательски, как и связанный Глаук или расслабленный после любовных утех Модест, и чтобы перерезать им горло, требовалась не какая-то особая физическая сила, а только решимость и хладнокровие — как раз то, чего у Делии хватало в избытке.
Действительно, казалось, что преступления совершались по одному определённому сценарию: красивые молодые люди, городские и обходительные, оказывались убитыми сразу после любовного соития.
Но
