Кому выгодно? - Данила Комастри Монтанари
— Ты хочешь сказать, что… — с возмущением заговорил Аврелий, но Кастор тотчас прервал его:
— Ну чего ты волнуешься, хозяин! Со времён Тиберия ещё никого не изгоняли из курии за пассивный гомосексуализм!
Патриций схватился за голову: он уже представил себе, как сенаторы будут публично высмеивать отвратительного извращенца, позорящего своим пороком высокое римское собрание!
И Лентуллий теперь наверняка добьется своего. Этот старый ханжа до сих пор злится на Аврелия за интрижку со своей женой и, конечно же, воспользуется случаем: произнесет очередную суровую речь в сенате, обвинив недруга в мягкотелости, несовместимой с суровой мужественностью настоящих римлян. До сих пор подобные обвинения Лентуллия лишь сотрясали воздух, но теперь их будут повторять на каждом углу…
— Негодяй, другого ты ничего не мог придумать?! — вскипел взбешённый сенатор, не сомневаясь, что Кастор сделал это нарочно. — Не мог, что ли, сказать ему, что за женщину был ты? Ты вольноотпущенник, о боги, и никто не увидел бы в этом ничего дурного!
Действительно, в Риме вызывали скандал не столько сексуальные отношения мужчин, сколько роль, которую выполнял в этом тандеме римский гражданин: за пассивное подчинение чужим желаниям он рисковал подвергнуться остракизму.
— Патрон, было бы несправедливо подвергать опасности мою репутацию! — с ангельским видом возразил Кастор. — Да ты не волнуйся, я не открыл им твоё имя. Я назвал твоего коллегу.
— Ну слава богу, — с облегчением вздохнул Аврелий. — И кто же этот несчастный?
— Лентуллий, разумеется, — усмехнулся Кастор.
Вести поиски без факела было очень неудобно, но, хотя стража давно удалилась, Аврелий не желал рисковать. При повторной встрече их уж наверняка арестуют, а после выяснения личности, благодаря коварной проделке Кастора, сенатору придётся навсегда распрощаться с очаровательными матронами и прелестными гетерами.
— Бесполезно, патрон, в такой темноте мы ничего не найдём, — вздохнул грек, присаживаясь на рухнувший когда-то карниз. — Лучше дождаться рассвета и вернуться сюда с подмогой.
Аврелий согласился. С вершины Квиринальско-го холма уже виднелась на востоке заря.
— Ладно, идём домой, — с огорчением проворчал он и стал спускаться по крутому откосу.
Сделав несколько шагов, сенатор неожиданно споткнулся. Помехой оказался не камень и не корни, а нечто мягкое. Протянув руку, он нащупал шерстяную стёганую ткань.
— Зажги факел! — прошептал он и глубоко вздохнул, готовясь увидеть то, что ожидал.
И ещё прежде, чем пламя осветило кустарник, Аврелий узнал в полумраке одну из рукавиц, которые Парис выдавал домашней прислуге. Рядом с ней лежало бездыханное тело…
XVI
ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ НОН[65]
На этот раз рабы не плакали: в скорбном молчании они стояли в комнате, где врачеватель Ип-паркий осматривал останки их несчастного товарища.
— Ты закончил? — спросил Аврелий медика и отвёл его в сторону.
— Резаная рана, удар нанесён сзади правой рукой или спереди, если нападавший был левшой. Нож был очень острый и вошёл в тело, словно во влажную землю, перерезав артерию, — стал объяснять Иппаркий. — Парнишка умер мгновенно, не страдая. Чтобы нанести такой удар, не требовалось большого усилия. Это мог бы сделать даже ребёнок.
«Или женщина», — мрачно подумал Аврелий.
Собирая инструменты, врачеватель шепнул сенатору:
— Перед самой смертью у него был половой акт. На его тунике имеются следы спермы.
Сенатор знаком велел Кастору подойти и приказал:
— Возьми Париса и посмотрите, нет ли где-нибудь в доме испачканной в земле или крови одежды.
Вскоре оба вольноотпущенника вернулись и с облегчением сообщили, что ничего не нашли.
Когда Иппаркий ушёл, в огромном домусе воцарилась полнейшая тишина.
Расстроенные слуги собрались в перистиле. Филлида и Нефер испуганно смотрели на тело юноши, с которым ещё вчера смеялись и шутили.
Фабеллий бормотал со слезами на глазах:
— Если бы я не уснул…
— Такой красивый молодой человек! — покачал головой Азель и приобнял своего юного помощника Ганимеда.
Тимон и Полидор тоже были очень расстроены, а Иберина, надеявшаяся составить с флейтистом хороший дуэт, рыдала навзрыд.
Аврелий, склонившись над гробом, услышал, как кто-то тихо произнёс:
— Думаете, он так уж переживает? Для него это всего лишь раб.
Сенатору даже не надо было оборачиваться, чтобы понять, кто это сказал, — это наверняка была Делия.
Вся огромная семья смотрела на хозяина, словно ожидая от него какого-то решительного поступка. Патриций медленно прошёл в атриум и поднял руку над священным алтарём ларов, богов-хранителей семьи Аврелиев.
— Кто-то в этом городе, — сказал он, — покусился на одного из моих рабов, думая, что может безнаказанно навредить мне, моей семье, моим людям. Клянусь вам на алтаре этого дома и моей честью римского гражданина, что любой ценой и любыми способами найду этого человека и накажу его за преступление. И если — да не допустят этого боги! — если только узнаю, что преступник находится среди нас, то клянусь, что использую своё право даровать жизнь или обрекать на смерть любого члена своей семьи. Осужу его сам и позволю вам свершить возмездие!
Кастор и Парис подошли и встали рядом с ним:
— Мы с тобой, хозяин.
Тогда один за другим, подтверждая обет верности, перед Аврелием прошли все его рабы.
Аврелий внимательно смотрел каждому в глаза — кто из них лжет?
Похороны были грандиозными и торжественными, какие ещё никогда не устраивались для раба. Под жалостливые причитания плакальщиц Аврелий, пройдя во главе кортежа, поставил урну с прахом бедного Модеста в нишу большого семейного мавзолея в конце улицы, носившей имя его рода.
Там прах юноши оказался рядом с прахом предков — консулов, сенаторов и многих поколений слуг, столь же преданных хозяевам в могиле, как и в стенах большого домуса на Виминальском холме.
Вечером сенатор позвал своего секретаря в библиотеку для важного разговора.
— Возьми любые деньги, сколько понадобится, Кастор. Плати, подкупай, угрожай, шантажируй, делай всё что угодно, но найди мне свидетелей, которые смогут рассказать о каждом шаге Модеста с того момента, как он вышел из домуса, до того, как был убит! — приказал он.
Кастор слушал Аврелия, но видно было, что он не слишком уверен в пользе этих действий.
— Немедленно допроси всех домашних. Я хочу точно знать, что делал юноша перед тем, как уйти, какие работы выполнял и с кем говорил.
— Я уже выяснил это, когда мы ещё надеялись, что он жив. В день смерти Модест работал в столовой. Парис поручил его Теренцию, чтобы тот сделал из него образцового триклинария. Они провели вместе почти всё утро, Модест учился накрывать на стол. Им помогала Туция, она плела
