Река детства - Вадим Борисович Чернышев
На горе неба много. По ночам его усыпают звезды, близкие и крупные, как фонари. Вот где пригодилась бы подаренная книга!
Перед сном мы втроем – я, Маля и Диан – выходим полюбоваться звездным небом. Ксантиппа давно спит. Куры, наверное, единственные птицы, которые никогда не видят звезд.
К ночи немножко морозит. Тихо. Чуть шуршат, испуская свет, близкие звезды. Или это, как морская раковина, шумит в ушах тишина?
Маля и Диан в небо не смотрят. Они, навострив ушки, слушают лес. Хрустнул сучок. Ворохнулся сухой лист. В ночном темном лесу осторожно бродят звери, шмыгают в повядшей траве мыши.
За лесами, за Онегой на горизонте светятся россыпи огней, как упавшие на землю созвездия. Одна звездочка на Онеге движется – это, наверное, спешит домой катер.
Мне тоже надоедает смотреть на звезды. Я ничего не могу больше вспомнить про Ориона, небесного охотника. Как он стоял с натянутым луком тысячу лет назад, так же холодно будет светить еще тысячи лет.
Легче представить жизнь огней в далеких поселках – земных теплых звезд. Кто-то сидит сейчас за уроками. Кто-то смотрит телевизор. А может, сидят за столом, едят вареную картошку и пьют чай… Я подумал вдруг, что и с катера, и из поселков за Онегой тоже видят огонь в моем окне – далекую земную звездочку на высокой горе. Только вряд ли могут представить, как сижу я сейчас на поленнице и почесываю за ухом бездомного кота Диана…
Где-то в лесу громко свистнул сыч-полуночник.
Пора спать.
Тянут гуси
Если в ночь поднимется ветер, быть затяжному ненастью. Это верная примета.
Вчера под вечер вдруг задул северный ветер, жесткий и порывистый. Его зовут здесь северигой. И погода сразу сломалась. Холодно стало, будто распахнулось окно и широко потекла стужа.
Ночью северига окреп. За окном свистело, на крыше стучала оторвавшаяся тесина, что-то колотилось и тоненько выло в трубе. Под ударами ветра дом вздрагивал и кряхтел. Ветер где-то просачивался и внутрь. Он бродил по дому, перебирал бумаги на столе и трогал висевшее у печи полотенце. Всю ночь через гору летели гуси. Они шли «шубой», стая за стаей.
Я проснулся, лежал в темноте и слушал их крики. Видно, зима пришла в приполярную тундру, на далекую гусиную родину. Потянулись гуси на теплый юг.
Они летели и днем. Над горой стаи шли низко. Мне был слышен шум их сильных торопливых крыльев. От одной стаи отделилось что-то похожее на узкую листовку и повисло в воздухе. Листовка крутилась воронкой и козыряла на ветру. Я следил за ней, пока она не ткнулась в землю. Оказалось, это перо. Крепкое, плотное маховое перо. От него, как на вышке, пахло свежим поднебесным ветром.
Маля и Диан раньше меня слышали налетавших гусей. Они крутили головами, высматривая стаю. Маля тихонько скулил. От печальных гусиных криков нам всем было как-то неспокойно. Даже Ксантиппа больше чем обычно топталась в своем углу и заглядывала в окно. Вероятно, все мы чувствовали, что не только в гусиной жизни произошли изменения. Менялось время года. Поспешно уходила осень. Северига безжалостно ободрал последние листочки с берез и выдул из леса запахи прели и грибов. Молодым близким снегом запахло в лесу.
Последний гусь принес на хвосте зиму. В воздухе замелькали снежинки. Легкие, сухие, они долго носились по ветру и не хотели ложиться на землю. Вскоре целые рои белых мух закружились в небе. Снеговые заряды шли из-за Онеги волнами. Возле крыльца выросла первая косица сыпучего снега.
Пришло время думать об отъезде. Мне жаль было расставаться с Дианом и Ксантиппой. Я привык к ним и решил взять их с собой. И принялся мастерить клетку для Ксантиппы и лукошко для Диана.
Ганнибал
Мне остается рассказать, как началась городская жизнь у Диана и Ксантиппы.
Дома коту было предоставлено старое кресло, а курице – просторный балкон.
– Скучновато ей одной сидеть на балконе, – покачал головой Юра. Мой друг приехал на машине узнать, как я провел отпуск. – Городские бездельники голуби – это не компания для такой мудрой курицы.
– Да вот, собираюсь съездить на Птичий рынок, купить ей петуха, – сказал я.
– Не понимаю, что значит «купить ей петуха»? – пожал плечами Юра. – Кто будет сидеть с петухом на балконе, ты или Ксантиппа? Забирай курицу и едем на Птичий. Пусть сама себе выберет.
Мы показывали Ксантиппе всех петухов в птичьем ряду и старались определить, который из них ей больше нравится.
– Нет, – морщился Юра. – Все не то. Отворачивается. Просто нос воротит. Одичала, что ли, на горе?
В который раз мы проходили куриным рядом. Хозяйки покупали живой товар и уносила его, держа за связанные ноги вниз головой. Ксантиппа возмущенно кокала.
– Вообще-то я ее понимаю, – останавливался Юра перед белыми тощими петушками. – Разве ж это петухи? Марафонцы какие-то, а не петухи. К тому же в этих леггорнах[12] слишком уж сквозит их инкубаторское происхождение.
Наконец мы нашли, кажется, то, что нужно. Грудастый черный петух потряхивал бородой и поглядывал на нас дерзким оранжевым глазом. Это был обыкновенный деревенский кочет, родившийся под наседкой и выросший на задворках. Его продавала бабка в пуховой шали и модном плаще. Из бабкиной пазухи испуганно таращилась остромордая кошчонка. Я показал кочета Ксантиппе. Судя по всему, кочет ей понравился. Он, наверное, был похож на тех, что горланили когда-то на Диановой горе.
– Поет? – спросил я.
– Что ты! – замахала руками бабка. – На всю Москву слыхать. Ансамбль, а не петух.
– А шпоры-то! – изумился Юра. – Он у вас не кавалерист, случаем?
– Бедовый! – подтвердила бабка. – Сейчас бы подрался, да не с кем.
– Что ж продаете такого молодца?
– Так ведь, батюшка, ломают нас. В башню переселяют, на шестнадцатый этаж. Куда ж его? Балкона и того нету. Вот и Маруську тоже. Может, и ее возьмете? Такая умная кошечка, прямо…
– Нет, – отказался я. – Заберите ее в башню. Кошкам балкон не обязателен.
А петуха мы купили. Он важно стоял, выпятив вороненую грудь, и смотрел, как Ксантиппа, выкидывая искалеченную куницей ногу, маршировала перед ним по балкону.
– Генеральский смотр! – засмеялся Юра.
– Ну нет, – возразил я. – У нас в подъезде живет отставной генерал. Это скромный человек в вязаной шапочке,
