Неравный брак - Альма Смит

Обряд начался. Старейшины говорили долгие речи на непонятном языке. Мулла читал молитвы. Артем отвечал четко, громко. Его голос звучал уверенно, заполняя двор. Потом очередь дошла до нее. Чья-то рука подтолкнула ее вперед. Женский голос шикнул что-то на ломаном русском: «Говори „да“. Только „да“!»

Ее спросили. Звуки сливались в невнятный гул. Она поняла только интонацию вопроса. Ожидание повисло в воздухе. Тысячи глаз, невидимых под покрывалом, жгли ее кожу. Она чувствовала тяжелый взгляд Залины где-то рядом. Чувствовала неподвижное присутствие Артема. И холод кинжала на бедре.

«Да», — прошептала она, голос едва слышный, сорвавшийся.

Кто-то рядом громко повторил ее ответ. Раздался одобрительный гул толпы. Руки схватили ее снова, повернули к Артему. Чья-то рука взяла ее кисть, положила на его протянутую ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья. Крепко. Тепло. Как кандал. Как якорь в бушующем море позора.

Она вздрогнула, но не отдернула руку. Это был контакт, которого она боялась больше всего. Но его прикосновение было… формальным. Сдержанным. Не собственническим, а ритуальным. Он не сжал сильнее, не потянул к себе. Просто держал. Как символ.

В этот момент, сквозь щель покрывала, она увидела его лицо чуть ближе. Увидела, как мускул дрогнул у него на скуле. Увидела, как его взгляд, скользнув по их соединенным рукам, на миг встретился с ее спрятанными глазами.

И в этом мимолетном взгляде не было ни торжества, ни обладания. Была та же усталость, что и ночью. И что-то еще… почти незаметное сочувствие? Или просто осознание тяжести того, что они делают?

Потом началось бесконечное шествие. Поздравления. Ее водили от одного старейшины к другому, от родственника к родственнику. Она кланялась, как учила Залина. Молчала. Смотрела в землю. Ее руки, расписанные хной, были холодны как лед.

Рука Артема, иногда касавшаяся ее локтя, чтобы направить, была единственной точкой тепла и ориентации в этом кошмарном водовороте. Он был рядом. Не как муж, а как страж. Как гарант того самого обещания, скрепленного кинжалом.

Танцы. Пир. Крики. Музыка, бьющая в виски. Вероника сидела рядом с Артемом за главным столом, под своим красным саваном. Она не ела. Не пила. Ее тошнило от запахов, от шума, от собственного бессилия.

Она чувствовала, как Залина наблюдает за каждым ее движением, как ястреб. Чувствовала, как напряжение в Артеме растет с каждым часом. Он был вежлив, немногословен, отвечал на тосты, но его спина была неестественно прямой, а кулак на колене сжат. Он ждал конца. Так же, как и она.

Солнце клонилось к закату, окрашивая горы в багрянец, когда пиршество достигло апогея. И тут настал самый страшный момент. Тот, о котором шептались женщины, который висел над ней дамокловым мечом. Обряд «проводов невесты». Ритуал передачи ее из дома отца (которого не было) в дом мужа. Фактически — публичное признание его прав.

Поднялся шум. Смешки мужчин. Возбужденные крики женщин. Веронику подняли с места. Руки многих женщин подхватили ее, понесли куда-то. Она потеряла ориентацию. Покрывало колыхалось.

Она видела только мелькающие ноги, слышала незнакомые возгласы, чувствовала, как ее сердце вот-вот вырвется из груди. «Куда? Что они сделают?» Паника, дикая и слепая, охватила ее. Она забыла про кинжал, про обещание. Помнила только страх и унижение.

Ее внесли в комнату. Не ее каменную келью. Другую. Большую. С огромной кроватью, застеленной яркими покрывалами. С низкими столиками, уставленными сладостями и фруктами. Брачную комнату.

Женский смех. Еще несколько ритуальных фраз. И… их оставили одних. Дверь закрылась. Тишина, внезапно наступившая после шума, была оглушительной.

Вероника стояла посреди комнаты, дрожа под тяжелым покрывалом, под тяжелым платьем. Она слышала его шаги. Артем. Он подошел ближе. Она замерла, вся превратившись в слух и ожидание боли, насилия, того, от чего он обещал ее избавить, но во что она уже не верила.

Резким движением он сорвал с нее покрывало.

Воздух ударил в лицо. Вероника вздрогнула, зажмурившись от внезапного света ламп. Потом открыла глаза.

Он стоял перед ней. Без папахи. Черкеска была расстегнута на вороте. Лицо — изможденное, серое от усталости и напряжения дня. В глазах не было ни желания, ни гнева. Только глубокая, беспросветная усталость и… облегчение, что все закончилось?

Он не протянул к ней рук. Не сделал шага вперед. Он смотрел на нее, на ее перепуганное, бледное лицо, на роскошное платье, которое висело на ней как на вешалке.

— Все кончено, — произнес он хрипло. Его голос был тихим, лишенным силы.

— Формальности соблюдены. Ты — моя жена перед людьми и Богом. — Он сделал паузу, его взгляд упал куда-то за ее плечо, в темный угол комнаты.

— Я помню свое слово. Ложись спать. Я не трону тебя.

Он повернулся и медленно пошел к двери. Не к кровати. К выходу. Его шаги были тяжелыми.

— Артем… — имя вырвалось у нее само, шепотом, полным немого вопроса, смеси страха, недоверия и странной благодарности.

Он остановился у двери, не оборачиваясь. Рука лежала на ручке.

— Спокойной ночи, Вероника, — сказал он просто и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Она стояла одна посреди пышной брачной комнаты, в платье, стоившем, наверное, целое состояние. В тишине, нарушаемой только далеким гулом продолжающегося пира. Кинжал давил на бедро, напоминая о своем присутствии. Обещание было сдержано. Он ушел.

Волна невероятного облегчения смешалась с леденящей пустотой. Она не была осквернена. Ее тело принадлежало ей. Но что изменилось? Она все так же была в клетке. Женой человека, который был для нее загадкой. Пленницей в этом доме, в этом ауле.

Залина ненавидела ее сильнее прежнего. Гости разъедутся, но позор ее ночной выходки и выхваченного кинжала останется. А он… он просто ушел. Исполнил свой долг до конца и ушел. Не оглянувшись.

Вероника медленно подошла к огромной кровати. Сняла тяжелую папаху-головной убор, бросила ее на пол. Потом начала расстегивать невероятно сложные застежки платья. Ткань соскользнула на пол, шелестя, как опавшие листья. Она осталась в простой нижней юбке и блузке. И с кинжалом, привязанным к бедру.

Она легла на край огромной кровати, накрывшись легким покрывалом, не трогая приготовленных брачных подушек. Комната была чужой. Кровать — чужой. Жизнь — чужой. Но она была цела. Физически. И он сдержал слово.

Она сжала рукоять кинжала. Холодный металл был единственной реальностью в этом море фальши и страха. «Я не трону тебя». Эти слова звучали в тишине. Не любовь. Не страсть. Не счастье. Просто… отсрочка. Гарантия неприкосновенности в самом страшном месте.

Слезы, сдерживаемые весь этот бесконечный, унизительный день, наконец хлынули. Тихо, без рыданий.