Чукотские новеллы - Александр Евгеньевич Миронов

…«Якут» интересовал обоих. Это небольшое парусно-моторное судно ранней весной пришло в опасные воды Чукотки, далеко за полярный круг, доставив арктическим станциям припасы и снаряжение. Обратно «Якут» уйти не мог: гонимые нордовыми ветрами, с севера приплыли огромные поля многолетнего льда и крепко сжали хрупкое суденышко. «Якут» остался среди льдов. Тридцатью милями торосистого бездорожья он был отрезан от материка. Суденышку предстояла трудная зимовка.

Команда судна — двадцать пять смельчаков — часто сообщала на берег о себе, о своей готовности к самому худшему — к гибели корабля: «Льды движутся вокруг судна, — радировали моряки. — Вырастают громадные торосы. Борта «Якута» трещат, с трудом выдерживая сжатия. Появились течи…»

Суденышку грозила гибель, людям — смерть. Это вселяло тревогу. Береговые станции чутко следили за позывными «Якута». Люди берега были готовы в любую минуту выйти в пургу, в хаос торосов, в снега на помощь людям с «Якута»…

…Когда минутная и часовая стрелки ходиков слились в одну, застыв на синей цифре 12, Сима Смирнов плотнее прижал к ушам кружочки наушников и, наклонясь к ключу, посылал в эфир короткие позывные:

«Якут»!.. «Якут»!.. «Якут»!..

Радист напрягал слух. Между бровями его залегла глубокая морщина, лицо побледнело от напряжения. Он десятки раз повторял позывные и с возрастающим беспокойством следил за неумолимым бегом минутной стрелки. А она уже приближалась к концу обусловленного для переговоров времени.

«Якут» не отвечал.

На лбу радиста водянистой сыпью выступили капельки пота. Он вслушивался в тишину с пересохшими от волнения губами. Казалось, там, в ледяном хаосе зимнего моря, совершилось страшное и непоправимое, к чему все давно уже были готовы, но о чем боялись не только говорить, но и думать.

И, когда нервно, едва слышно дрогнула мембрана, Смирнов не поверил своим ушам.

«Якут»! — снова простучал он. — «Якут»!..

«Слышу!» — слабенько затокало в ухо. Радист облегченно откинулся на спинку стула, сухие пальцы его впились в рукоятку ключа, и трясущаяся от волнения рука посыпала колючую дробь сигналов:

«Говорит Эмелин… Говорит Эмелин… Сообщите ваше положение!»

Сима замер. Слушал, напрягаясь до боли в ушах. В наушниках запищал голосок слабенького судового передатчика:

«Пока ничего… Недалеко от судна пришли движение льды… Люди готовы… Просим…»

И стало до жути тихо.

«Якут»!.. — опять нервно застучал радист. — «Якут», слышишь?»

Ответа не было.

Напрасно Смирнов запрашивал соседние рации, слышат ли они передатчик судна.

«Якут» молчал.

За стенами рубки, хохоча и всхлипывая, завыл ветер. В маленьком помещении стало душно и страшно. Бесконечно усталый, с воспаленными глазами сидел радист у аппарата, боясь пошевелиться, боясь не услышать. В голове каруселью носились хаотичные мысли.

Поздно ночью Сима с удивлением заметил гору окурков на своем всегда чистом столе. В рубке плотно сгустился табачный дым. Он въедался в глаза, и глаза слезились. В дыму стушевались очертания фигуры радиста, грани аппаратов, стола, и, казалось, остановилось ненужное течение времени.

Сколько прошло времени — минуты ли, часы, сутки, — Смирнов не знал. От усталости, напряжения он отупел. Путались мысли, и все казалось ненужным и безразличным. И вдруг совершенно спокойно, не радуясь и не удивляясь, услышал:

«Якут» раздавлен… Утонул… На лед выгружено продовольствие, палатки… Ставим антенны… Утром возобновим связь…»

Снял наушники, небрежно бросил их на груду окурков и вышел из рубки.

Весть о гибели судна быстро разнеслась по побережью. Жители ближних стойбищ — луораветланы и эскимосы — осаждали полярную станцию, стремясь узнать о судьбе моряков.

Постепенно стихла пурга. И небо, и тундра, и торосистое море были серы и спокойны.

Зимовщики знали точные координаты лагеря моряков. Утром Смирнову удалось наладить двустороннюю радиосвязь с ними. К полудню Панин договорился с начальником лагеря о спасательных операциях.

«Не трогайтесь с места! — приказал он морякам. — Мы выходим на помощь».

Итти во льды моря хотели все пятеро зимовщиков. Ребята были полны энергии и рвались в трудный поход, но из пяти Панин отобрал одного — моториста Маркова.

— Нельзя станцию оставлять на произвол, — объяснил он, — работу нельзя сворачивать. Сима связь с лагерем должен держать, Филин будет «делать погоду», а мы с Марковым пойдем. Мы, ведь, оба на лыжах хорошо топаем. Верно?

— Ясно, дойдем! — гордясь выбором начальника, неестественно громко ответил моторист. — Лишь бы разводий поменьше было.

— Разводий мало будет, — твердо, вырубая каждое слово, произнес метеоролог. Он явно завидовал Маркову и, не скрывая своей зависти, больше обыкновенного рубил слова: — Ветер теперь… утих надолго… Дней на десять… И льды от берега… не будет отжимать.

— Вот и ладно. — Панин был доволен. — Сима в мое отсутствие будет начальником. Мы подберем надежных спутников в стойбищах и с ними быстро сходим за моряками.

Весь остаток дня начальник посвятил переговорам с луораветланами, начав с председателя национального совета ближайшего стойбища — коренастого, широкоплечего Атыка.

— Люди гибнут, спасать надо… Пойдешь? — спросил у него Панин.

Атык ответил не сразу. Он выжидал, желая узнать мысли русского, и, медля с ответом, притворялся незнающим:

— Какой люди? — спросил он, наивно глядя в холодные серые глаза Панина.

— Там, в море, — начальник ткнул пальцем в северную стену столовой.

Атык отвел глаза и долго молчал. Панину с большим трудом удалось сохранить спокойное выражение лица. Он знал: от Атыка зависит участие луораветланов в спасательной экспедиции, а Атык еще темен, суеверен. Малейшая слабость или волнение Панина могут испугать луораветлана, и тогда якутянам — смерть.

«Надо говорить с ним просто, как с ребенком», — решил начальник.

Панин достал из кармана пачку «Блюминга». Закурил, угостил Атыка. Тот бережно размял папиросу и, наклонясь к спичке, хитро глянул на русского.

— А ты пойдешь? — улыбаясь, спросил он.

— Пойду. — Панин небрежно пожал плечами. — И еще один русский пойдет.

— С тобой я тоже пойду, — просто сказал луораветлан, обильно сплевывая на пол. — Ты смелый, с тобой не страшно. Я возьму много людей и собак. Да?

Ночь полновластно царила над тундрой. Черные объятья ее сжимали искрившееся звездами небо, В темноте одиноко светилось окошечко станции. Хлопали взвизгивающие на петлях двери. Приглушенно раздавались человеческие голоса.

Ветра не было.

Был мороз.

И было много собак.

Запряженные в нарты, они нетерпеливо лаяли, взвизгивали, скалились и рычали, готовые вцепиться друг в друга. Изредка раздавался резкий, усмиряющий собак, крик каюров:

— Ге-э!..

Караван собак и двадцать смельчаков готовились отправиться в море.

Панин вышел из домика, когда на востоке вспыхнуло небо, и кровавая заря погасила звезды. В удобном меховом костюме начальник казался менее костлявым и длинным.

— Готовы? — крикнул он в полумглу рассвета.

— Ии, тагам хиль-хиль[10], — ответил издали гортанный голос Атыка.

— Пошли!

Панин сбежал с крыльца…

Караван тронулся, провожаемый радистом, метеорологом, поваром и кучкой укутанных в