Чукотские новеллы
СТРАНА ГОЛУБЫХ ПРОСТОРОВ
(Вместо предисловия)
От голубой многоводной Колымы до обрывистых берегов мыса Дежнева, а от него на юг, до маленького городка Анадыря растянулось между двумя морями — Чукотским и Беринговым — побережье суровой Чукотки. С востока угрюмые ее берега каскадами ниспадают в Берингов пролив. С запада, за Колымой к ней примыкает Якутия, с юга тянутся горные хребты и тайга Дальнего Востока.
В яркие солнечные дни и в лунные ночи эта страна одинаково нежна, одинаково убедительна своей суровой простотой, незабываемой игрой нежнейших полярных красок.
…Осенью, в октябре Чукотское море покрывается толстым торосистым льдом. Сыплют снегом синие тучи, покрывая бескрайные льды, сопки, тундру. Снег пушисто-нежный, как подшерсток голубого песца, кутает их ослепительной пеленой на долгие зимние месяцы.
Короток день в январе: час-два. Хмур он, мохнат пургами, колюч ветрами и поземками, зол морозами. День почти незаметен среди бесконечных синих ночей. Лишь изредка, в особо ясные дни, горизонт на востоке вспыхивает оранжевой россыпью зорь, да над оледенелым морем, над тундрой и сопками всплывает огненный дрожащий диск ложного солнца — рефракции. А ночь!.. Неповторимы чукотские ночи. То синие, звездные, лунные, полыхающие сияниями, то черные, беспросветные, когда трудно разглядеть даже хвост ближайшей в упряжке собаки.
Дни и ночи сливаются в безраздельное целое, и кажется, будто ночь длится месяц, два, три. Но вот над горизонтом, сначала робко, а потом все выше и выше всплывает рыжее заспанное солнце. С каждым днем становится ярче и ярче. Близится и нарастает весна. Яркий солнечный май растопляет снега, гонит от берегов зимние льды, обнажает пологие спины сопок и в темносиний цвет красит открытое море.
Лавиной наползают на песчаные побережья, на лежбища нерпы, моржи. Звери выходят на берега, играют, греются, любятся.
В тундре пугливо и страстно тявкают песцы. Самцы-олени на поединках бьются за своих важенок. Белки оленьих глаз от ненависти и любви наливаются кровью.
Медведь — властелин страны — весною реже подходит к жилью человека, он уходит в море, на пловучие льды: за медведицами, за тюленьим мясом.
На берега прилетают мириады голосистых и хлопотливых птиц. Зимняя девственная тишь сменяется неугомонным гомоном птичьих базаров.
Тундра загорается зелеными, голубыми и алыми кострами полярных цветов. От ковра нежных и хрупких растений, от прозрачных и призрачных далей тундры — не оторвать глаз.
…Быстро проходят весна и лето. В августе вянут цветы; тихо крадутся холодные ночи; к югу уносятся птичьи стаи; лавинами уходят с лежбищ — к солнцу на юг — моржи, тюлени и нерпы; песцы меняют грязный летний мех на снежный зимний наряд; олени, нюхая тундру и молодых оленят, сосредоточенно жуют скудный ягель.
И снова наступает зима, беспредельная и глубокая, как и вся Чукотка — страна голубых просторов.
Люди Чукотки — кособровые, черноволосые, смуглые луораветланы[1], одетые в кухлянки и камлейки[2], живут в конусообразных ярангах из звериных шкур. Большинство луораветланов живут на берегу моря — оседло. У них есть байдары, капканы и собаки. Люди бьют медведей, песцов, моржей и нерп. На собаках они и ездят, с ними выслеживают зверя.
В тундре кочуют чаучу — оленеводы. Береговые выменивают у чаучу мясо и шкуры оленей на моржовый и нерпичий жир.
На берегу, вместе с луораветланами живут выходцы из Аляски эскимосы, давно ставшие здесь аборигенами. Даже их чукчи называли раньше «танги-тан» (пришелец — враг) и только себя — луораветланов — считали людьми. С ужасом вспоминают теперь они о «танги-тан» — русских и американцах. Веками эксплоатировали их русские и американские купцы: за бутылку водки брали ценную пушнину и дичь, обманывали, били, обращались с ними хуже, чем с собаками.
Теперь слово «танги-тан» уходит в небытие. Не страшны луораветланам пришельцы, а русский, бывший для них пугалом, стал сейчас лучшим другом. С русскими к ним пришла безбедная артельная жизнь, изобильная оружием, порохом и дичью, со школами, больницами, с богатыми и щедрыми факториями.
Старики и дети чукотских стойбищ знают и с любовью повторяют имена Ленина, Сталина, воспевая их в песнях и сказках.
По-новому встал перед ними извечный враг — шаман и кулак. С этим врагом борются теперь новые люди Чукотки. Его называют «танги-тан».
…Мне вспоминается высокий и смуглый юноша Этэрын, зверобой промышленной артели в стойбище Энурмын. В дни предвесенние мы с ним мчались на собачьей упряжке из Ванкарема на мыс Сердце-Камень. Собаки устали, напрягали последние силы, зло хватали зубами друг друга за ляжки и хвосты.
— Та-ра-ра, яра-а, яра! — кричал на собак Этэрын. — Яранга близко… Яра…
И упряжка отбрасывала назад не мерянные мили тундры. А когда вечер голубым пологом окутал тундру, сопки и морские льды, мы добрались к ярангам мыса Джинретлен. Собаки устало упали на снег. Этэрын торопливо выпрягал их, но вдруг бросил упряжку и уставился в тускнеющее небо.
— Самолот! — закричал он, коверкая знакомое русское слово. — Самолот тагам![3]
Я долго всматривался вверх и… ничего не видел. Не сразу долетел до меня едва уловимый гул мотора. А Этэрын все кричал:
— Самолот! Самолот!..
Из яранги выбежала семья чукчи Тынано и тоже кричала:
— Самолот, самолот!..
Наконец, вдали и для меня ясно обозначилась маленькая точка самолета. Она все росла и росла. На крыльях четко вырисовались буквы «СССР». Вокруг меня и большие и малые закричали, замахали руками.
Самолет пронесся над нами и скоро скрылся из глаз. Семья Тынано ушла в ярангу. А Этэрын, стоя, смотрел вдаль, вслед стальной птице, и шептал:
— Хорошо самолет… Самолет лучше… Собака хуже… Самолет летать надо…
…Через полгода я встретил его в большом каменном городе. Он был одет в зеленый костюм с голубыми петлицами.
— Этэрын, ты ли? — обрадовался я, крепко пожимая руку недавнего каюра[4].
— На бортмеханика учусь, — по-русски ответил он. — На самолете домой полечу, в Энурмын. За новую Чукотию, за новую Арктику драться будем.
Глаза его горели. Сколько надежды и силы было в этих глазах! И какой шаман или кулак мог запугать его или устоять перед молодым пилотом?
…Много таких Этэрынов выросло в новой Чукотке. И в своем новом — велика и своеобразна далекая Чукотка, далекая страна голубых просторов.
ЧЕРНЫЙ ТУМАН
Среди яранг стойбища Яндагай стоит серый, как пасмурный день, сарай из гофрированного железа. Он попал сюда в годы, когда американцы полновластно хозяйничали на Чукотке. Позднее, с приходом советской власти, в этом сарае открылась
