Чукотские новеллы - Александр Евгеньевич Миронов
Когда из яранги напротив вышел сосед, чей образ преследовал его все эти дни, Ачэргын совсем беззлобно посмотрел на него. Но сосед, заметив Ачэргына, улыбнулся и насмешливо кивнул головой.
Ачэргын вскинул винчестер к плечу и, не целясь, нажал курок. Сосед у яранги качнулся, испуганно вскинул руки и, глотая слова, нелепо упал на снег.
Лицо Ачэргына окаменело, глаза смотрели безумно.
На выстрел из другой яранги выскочила женщина. Ачэргын поднял винчестер и вновь нажал курок.
Из яранг выскакивали люди. Ачэргын стрелял на людям и по ярангам…
…В яранге Тынано все испуганно жались к покрытому шкурами полу. Пули с присвистом пробивали податливые стены полога.
— Отец! — заговорил, подползая к старику, старший сын — Таманья. — Надо бежать в Яндагай, в Лаврентий, сказать людям: пусть помогут взять сумасшедшего. Он всех перестреляет.
— Не надо, не надо, Таманья! — с ужасом проговорил отец.
— Тогда дай винчестер, я убью его.
— Нельзя, Таманья! Стрелять в него нельзя… Эта не наше дело. В него вселился злой дух, черным туманом заполнил ему голову. Дело духов теперь, а не людей. Люди не могут…
Старик припал головой к полу, испуганный щелкнувшей пулей.
— Старики не помнят, — минуту спустя продолжал он, — чтобы ораветлян убивал своих. Простой ораветлян этого не сделает. Тут действуют духи. Черный туман, черный туман заполнил голову Ачэргына.
…Медленно тянулось время. Все чаще и чаще в ярангах, конвульсивно вздрагивая, замирали убитые и болезненно стонали раненые. Ближе к сумеркам пуля пробила кругленькое отверстие в стене полога Таманьи на уровне головы старика-отца. Старик судорожно дернул ногами, захрапел и затих.
— Отец! — позвал Таманья, тронув старика за руку.
Отец не ответил.
— Мать! — обернулся парень. — Дай винчестер!
— Нельзя, Таманья… Не дам стрелять… Не серди духов.
— Отец убит. Дай винчестер! — озлился сын и вдруг рывком бросился к выходу.
— Таманья, Таманья!.. — вслед ему дико закричала мать.
Парень бежал, бросаясь из стороны в сторону, падая и подпрыгивая. Ачэргын одну за другой выпустил вслед ему шесть пуль — и не попал. Мороз корежил пальцы стрелка, и пули визжали возле беглеца, не задевая его.
Ачэргын сунул в винчестер последний патрон и вошел в свою ярангу. Бережно положил винчестер на пол. Сел у жирника. Задумался. Рядом лежал застывший труп, женщины.
Злобы на людей у него больше не было. Он должен теперь итти к духам, им дать ответ — и умереть… Но тяжело умирать, когда ни один человек не пожалеет, не вспомнит хорошим словом.
Сняв со стены лучший наряд — белую кухлянку и торбасы, — Ачэргын переоделся. Потом топором изрубил шкурки песцов, порезал одежду и кусочки ее разбросал по полу: так полагается по похоронному обряду. Топором же прорубил в стене полога широкое отверстие (так делают, чтобы вынести мертвеца), взял винчестер и ушел.
…На землю спустилась ночь, немая и торжественная. Сквозь ночь шагал Ачэргын, одинокий, как луна.
Таманья стоял возле стола, отвечая на взволнованные вопросы председателя яндагайского совета Ганнуги:
— Почему стрелял? — допытывался председатель.
— Не знаю. Утром он сел у своей яранги и стрелял во всех, кто выходил. А потом стрелял по ярангам…
Тут же сидел учитель Комов, внимательно вслушиваясь в разговор.
— Эх, вы! — проговорил он, обращаясь к Таманье. — Сами же виноваты: не помогли, затравили бедняка… Надо сообщить в Лаврентий, — предложил он Ганнуги. — Там много русских. Они возьмут Ачэргына.
— А как пойдешь? — развел Таманья руками. — Может, Ачэргын ходит в тундре или в ропаках. Убьет.
— Никто не пойдет, — подтвердил Ганнуги.
— Все равно, нужно ехать в Лаврентий, — решил учитель, — Ты поедешь? — обратился он к председателю.
— Не знаю.
— Ты, я и еще люди, — настаивал Комов, — не страшно. Уговори людей.
…После полудня из Яндагая тронулся длинный собачий поезд. На передней нарте ехали учитель и Ганнуги. Люди молчали, вслушиваясь в тишину: ждали выстрелов, смерти, притаившейся в ропаках, и, только проехав мимо Чульхена, все облегченно вздохнули.
Ачэргын шел по снежной целине, ритмично передвигая снегоступы. Лицо его покрывали суровые, резкие складки. Лишь глаза — черные и чуть раскосые — упорно стремились вперед, высматривая неизвестное.
За тундрой лежали сопки. Они поднимались полого, как спины огромных зверей, и снег на них был похож на белые шкуры медведей.
Ачэргын думал: «Осталось немного. Дойду до могилы жены и лягу в снег. Снег укроет меня от злых людей. Духи примут меня… Духи рассудят, прав ли Ачэргын…»
Лопнул ремень у лыжи. Ачэргын не останавливался, хотя нога без лыжи глубоко проваливалась в снег. Итти стало тяжело и неудобно.
— Здесь! — проговорил он, взбираясь на сопку. — Здесь я положил ее — головой к востоку, ногами к западу…
Он сел, прислонившись спиной к небольшому сугробу. Мороз, ласкаясь, льнул к лицу, щекотал ноздри. Темное небо краями горизонта опиралось на тундру. С неба, подмигивая, словно блестящие глазенки, дружески и одобряюще смотрели звезды.
Ачэргын укрепил приклад винчестера в снег у ступней. Отвязал ремешок от уцелевшей лыжи. Один конец ремешка прикрепил к курку винчестера, а вторым плотно обвязал ступню правой ноги. Выпрямился и вздохнул:
— Жена, иду к тебе, — спокойно произнес он.
И — спустил курок.
СВЯЩЕННЫЙ УМКА
Пришла незабываемая весна Чукотки. Зима еще мохнатилась последними пургами, в звонкие ночи хрустела остатками морозов, искрилась холодным огнем далеких звезд в густой синеве неба.
Но с каждым днем все сильней припекало яркое белое солнце, и в ласковых, нежных лучах его быстро таяли россыпи глубоких зимних снегов.
Яранга Ульхургына готовилась к празднику встречи весны: охотники убирали капканы и пасти, ладили гарпуны, латали байдары.
Задолго до торжества Ульхургын объехал всех родственников в ближайших селениях, и накануне праздника они стали съезжаться в стойбище Энурмын на своих собачьих упряжках.
Ульхургын встречал гостей у яранги, помогал выпрягать собак, расспрашивал о дороге. Гости проходили в полог, в тепле сбрасывали кухлянки.
К вечеру в яранге собрались все гости Ульхургына. Один за другим опорожняли они объемистые чайники с кипятком. Жена Ульхургына — Нэнэут часто подкладывала пахучее моржовое мясо на широкие деревянные блюда…
Когда все насытились, и усталость после долгого пути сменилась негой согретых тел, гости стали рассказывать о новостях своих стойбищ, об охоте, о людях. Запас новостей таял, как снега весной, уступая место преданиям, приметам и поверьям, из рода в род хранимым стариками и сказителями. Сменяя друг друга, мимикой и жестами дополняя скупые слова, рассказчики говорили о хитрых песцах, страшных медведях, могучих моржах и хищных волках Страны голубых просторов.
Три жирника ярко освещали полог. Ближе к жирникам сидели старики, во главе с хозяином и с гостем — шаманом.
