Чукотские новеллы - Александр Евгеньевич Миронов
Караван свернул с берега на девственный снег, глубоким покровом окутавший ледяные поля моря. Вскоре сзади растаяли контуры станции, а позднее — и синие береговые сопки. Над головой однообразно расстилалось пепельное небо. Под ногами — хаос ледяных торосов.
Панин вел людей по компасу. Зная координаты лагеря, он старался как можно прямее прокладывать дорогу каравана.
«Не сбиться бы в сторону, — думал он, — не заблудиться. Через два дня якутяне зажгут сигнальный костер. Нам лишь бы дым увидеть…
В первые часы перехода собаки легко тащили нарты. Сберегая силы, путники больше сидели на санях: все знали трудности, предстоящие впереди. Лишь в голове каравана люди, утаптывавшие дорогу, быстро уставали, и их часто сменяли другие, Лыжи шедших впереди глубоко проваливались в рыхлый снег, и люди с трудом переставляли немевшие от усталости ноги.
Чем дальше, тем больше и выше громоздился лед. Путь сквозь торосы становился трудней и трудней.
Меховые кухлянки мокли от пота. На ворсинках одежды белым инеем оседало дыхание. Собаки уже не рвались вперед: они брели, устало вывалив желтоватые языки, и морды их зарастали густой сединой инея.
Выбрав удобное место, караван остановился на ночевку. Теперь усталость чувствовалась особенно сильно. Каждый спешил закончить приготовления на ночь, лечь и уснуть. Каюры роздали собакам мороженое мясо. Собаки, косясь и урча, жадно пожирали его. Люди зажгли примусы, разогревали консервы, грели закоченевшие руки.
— Миль десять сделали за день, — нарушил молчание Панин.
Он говорил спокойно, точно находясь в милой бревенчатой комнате станции, и никто не заметил, какого громадного напряжения стоил ему спокойный голос.
— Сделали, — подражая начальнику, ответил Марков. — Завтра еще столько, и…
— И вечером увидим сигнальный огонь якутян, — подхватил Панин, крепко хлопнул по спине сидевшего рядом Атыка. — Увидим, как думаешь?
— Увидим, — убежденно мотнул головой Атык. — Только надо вода не быть — разводня.
— Не будет разводий, — уверенно сказал Панин. — Лед крепко прижат к берегу, ветра нет, и наш метеоролог сказал, что еще дней пять постоит тихая погода.
…Спали прямо в снегу — люди и собаки. Люди по двое забрались в меховые кукули и прижимались друг к другу, стараясь согреться. К людям, ища тепла, жались собаки.
Вскоре бивуак затих. Луораветланы, привычные к холоду и ночевкам в тундре, спали спокойно.
Панин и Марков влезли в один кукуль. Моторист уснул, как только согрелись ноги. Посапывание его раздавалось над самым ухом начальника.
Панин уснуть не мог. В голове его метались мысли, одна тревожнее другой:
«Я повел на лед этих людей и приказал якутянам не двигаться из лагеря — ждать помощи. Пешие якутяне не могли бы одолеть тридцати миль бездорожья. Самим якутянам не дойти. Им нужны нарты, опытные каюры, нужно доставить на берег всех якутян, забрать из лагеря все самое ценное… И вдруг не дойдем, а там ждут… Но иначе поступить нельзя было…»
Усталость взяла свое: начальник глубоко вздохнул, крепко обнял Маркова за шею и уснул. «Дойдем, — было последней его мыслью. — Должны дойти…»
Утром собаки с огромным трудом тронулись дальше. Каюры кричали на них, подгоняя вперед. Над упряжками взвизгивали кнуты, и под жгучими ударами их жалобно визжали животные.
Первый час пути казался мучительной пыткой: зубы людей, не согревшихся за ночь, выстукивали бесконечную дробь; веки слипались от усталости; ноги мучительно ныли. Хотелось сесть на снег и, ни о чем не думая, тупо глядеть, как мимо пройдет караван. А потом лечь, зарыться в пушистый снег и спать-спать-спать…
Больно стучало в висках утомленных людей. Смерть витала над караваном.
Теперь никто не садился на нарты. Собаки с громадным напряжением тащили груженые сани. Людям часто приходилось подхватывать нарты, помогать псам и то и дело покрикивать: «Ге-ге!..»
Впереди каравана, чуть сутулясь, втянув голову в острые плечи, шел Панин. Он крепко стоял на лыжах, плотно придавливая снег, и по лыжне начальника легче было итти протаптывавшим дорожку. Сегодня начальник никому не хотел уступать тяжелого места вожака каравана. Он шел весь день, не глядя вокруг, сосредоточенный, молчаливый. Никто не мог забежать вперед, посмотреть в его мутные серые глаза. Он боялся глянуть на людей: в глазах его отражалась вся мука усталости, они было затуманены и неподвижны, как у мертвеца, — страшные, безжизненные глаза автомата.
«Вперед!» Эта мысль крепко засела в его голове. Он пытался думать о чем-либо ином, пытался забыть про боль в каждом суставе тела, но в утомленном мозгу ничего не задерживалось, кроме одной мысли: вперед, вперед… Шаг-два-три-четыре. Левой ногой, теперь правой, опять левой, правой-левой-правой… Вот, в проход между ропаками. Теперь пересечь ледяную площадку, к той гряде торосов, и чуть левее — по стрелке компаса — вперед-вперед-вперед…
Люди смотрели на мерный шаг начальника с восхищением и любовью. Панин казался неутомимым, он шел так легко, уверенно и спокойно, будто за спиной его не лежали километры самого трудного пути во глазе каравана. И перед ним, чей пример звал вперед, стыдно было сознаться в своем бессилии, в страхе перед дальнейшим.
Люди шли, и за людьми тащились собаки.
Ходьба согрела. Дышали прерывисто, часто. Торосы вокруг превратились в молчаливых бездушных врагов, готовых в минуту слабости беспощадно и холодно убить. На востоке, далеко позади каравана, туманный горизонт расцвел оранжевым заревом зари. Там, словно наблюдая за трудным походом людей, всплыл, дрожа и меняя очертания, огненный диск далекого отраженного рефракцией солнца. Остальное небо было сизым. Таким оно тянулось на запад и на север, краями упираясь в ледяные поля.
Высоко надо льдом висела фисташковая луна.
Снова наступила ночь, и снова остановился караван.
В крошечном лагере звездочками загорелись примусы. Вокруг них кучились люди и вертелись собаки, внюхиваясь в щекочущие запахи разогреваемых консервов. Скупые на слова, путники редко, обменивались фразами. Усталость притупилась и не казалась такой обостренной.
— Завтра лагерь спать будем, — полувопросительно заметил Атык.
— Да, еще день пути и все, — уверенно проговорил Панин.
Как бы подтверждая ответ начальника, ближайший высокий торос засверкал. Казалось, в нем вспыхнул огонь. Огонек, рассеивая мрак, вырастал все выше, и больше. И вдруг весь торос загорелся голубоватым пламенем, а над ним показалось яркое золото огня.
— Костер!.. Якутяне!.. — выкрикнул Марков.
Высокий торос заслонял от каравана пламя костра, лед пропускал свет сквозь себя, и создавалось впечатление, будто голубым огнем горит самый торос. Люди, забыв об усталости и еде, бросились к ближайшим ропакам, взобрались на верхушки их и жадно смотрели туда, где из хаоса льдов в черное небо бил
