Отражение - Александр Науменко
Он встал и подошёл к борту.
— Представьте два листа бумаги, лежащих друг на друге. Нижний лист, это наш мир. Верхний, зеркальный мир. Обычно они не соприкасаются, между ними есть зазор. Но иногда, в силу причин, которые я пока могу только предполагать, гравитационная аномалия, флуктуация вакуума, чёрт знает что ещё, листы прижимаются друг к другу в одной точке. И в этой точке происходит обмен.
— Обмен?
— Замещение. Участок нашего пространства, скажем, объём, соответствующий размерам этой яхты, проваливается в зеркальный мир. А зеркальный аналог этого участка, зеркальная яхта, если хотите, проявляется в нашем. Как печать и оттиск. Оттиск зеркален оригиналу. Всегда.
Я слушал его, и странная мысль проскользнула в голове, цепкая, неотвязная. Если то, что он говорит, правда, если два пространства действительно соприкоснулись и обменялись фрагментами, то где-то там, в зеркальном мире, сейчас происходит то же самое, только наоборот. Зеркальный следователь, мой двойник, возможно тоже стоит на палубе нашей яхты, настоящей «Регины», которая провалилась к нему, и пытается понять, почему все надписи перевёрнуты, почему болты закручены не в ту сторону. И рядом с ним стоит его Лапшин, другой Лапшин, зеркальный, и говорит ему примерно те же слова, только в обратном порядке букв. Эта мысль была одновременно абсурдной и невыносимо логичной. Два следователя, разделённые непреодолимой границей, расследуют одно и то же дело с двух сторон зеркала и никогда не смогут обменяться выводами.
Я посмотрел на Лапшина и спросил:
— Аркадий Иванович, а там, в зеркальном мире, сейчас кто-то исследует нашу яхту?
Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах я увидел, что эта мысль приходила к нему уже.
— Если зеркальный мир достаточно сложен, чтобы в нём существовали люди, яхты и спецслужбы, то да. Почти наверняка. Ваш двойник сейчас стоит на палубе и задаёт Лапшину тот же вопрос. Только в зеркальной формулировке.
— И он тоже не получит ответа?
— Ответ один для обоих: мы не знаем. Зеркало не объясняет. Оно только отражает.
Я посмотрел на палубу под ногами. На тиковые доски, уложенные в неправильную сторону. На надпись «АНИГЕР» на корме, «РЕГИНА», прочитанная в зеркале.
— Вы хотите сказать, что эта яхта, настоящая яхта, провалилась куда-то… — Провалилась в зеркальное пространство. А то, на чём мы стоим, это её отражение. Её зеркальный двойник из того пространства, который занял её место здесь.
— А люди?
Лапшин вздохнул. Он смотрел на море, и в его глазах отражались огни катеров Береговой охраны.
— Вот здесь начинается самое тяжёлое. Люди, Андрей Степанович, не могут пережить замену хиральности. Наши тела построены из левых аминокислот, правых сахаров, наши ферменты заточены под определённую стереохимию. Если пространство вокруг вас мгновенно зеркально инвертируется, каждая молекула в вашем теле должна перестроиться. Каждая. Одновременно.
— И?
— И это невозможно без разрушения. Белки не могут просто «перевернуться», они теряют конформацию, ферменты перестают работать, ДНК расплетается. Организм погибает мгновенно. Но физическая структура, кости, ткани, органы, она инвертируется вместе с пространством. Поэтому ваш судмедэксперт обнаружил сердце справа и правые аминокислоты. Тела, которые вы нашли, это не «настоящие» пассажиры яхты. Это их зеркальные копии, возникшие в момент замещения. Копии, которые не смогли жить, потому что наш мир не предназначен для зеркальной биохимии, а они не предназначены для нашего мира.
— Погодите, — поднял я руку, — я вижу противоречие. Если эта яхта, зеркальный двойник, то откуда на ней записи камер с настоящими людьми? Откуда телефоны с их сообщениями?
Лапшин кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения.
— Хороший вопрос. Замещение не мгновенное. Мои приборы зафиксировали остаточный темпоральный сдвиг. Одиннадцать минут, правильно?
— Да.
— Это время перехода. Одиннадцать минут яхта существовала одновременно в обоих пространствах. В этом промежутке оригинальная и зеркальная версии были наложены друг на друга, суперпозированы. Записи, телефоны, вещи, всё это «впечаталось» в зеркальную версию во время перехода, как фотоснимок. Поэтому запись обрывается в 22:32. Это момент, когда суперпозиция завершилась и наш мир окончательно получил зеркальную копию вместо оригинала.
— А настоящие люди?
Лапшин снял очки, протёр их полой рубашки и нацепил на нос.
— Настоящие люди ушли вместе с настоящей яхтой. Туда.
Он показал пальцем вниз, но я понял, что он имел в виду не морское дно.
— Живые?
— Этого я не знаю. Если в зеркальном мире действуют те же законы, то их тела тоже инвертировались и тоже погибли. Две смерти. Две яхты. Два набора тел. Оригинальный мир получил зеркальные трупы. Зеркальный мир получил наши. Симметрия.
— Значит, тот мир, это не просто отражение? Не пустая копия?
— Нет. Если наша модель верна, зеркальный мир так же реален, как наш. Так же сложен, так же населён, так же полон событий. Люди там рождаются, живут, умирают, строят яхты и называют их «Регина», только пишут это слово буквами, которые для нас выглядят вывернутыми. У них своя история, своя политика, свои войны. Возможно, их мир отличается от нашего лишь хиральностью, а в остальном совпадает до мельчайших деталей. А возможно, расхождения колоссальны. Мы не можем знать. Единственный факт, который у нас есть, это вот эта яхта и вот эти тела.
Лапшин помолчал и добавил тише:
— И ещё одиннадцать минут. Одиннадцать минут, в течение которых два мира существовали в одной точке, наложенные друг на друга. Я думаю, что эти одиннадцать минут были самым странным событием за всю историю наблюдаемой Вселенной. И никто, кроме пятерых мёртвых людей, этого не видел.
Я сел. Просто сел на палубу, потому что шезлонг стоял слишком далеко, а ноги подкашивались. Не от страха. От масштаба. От осознания, что мир, в котором я прожил пятьдесят лет, допрашивая убийц и ловя шпионов, содержит в себе нечто, перед чем мой опыт не стоит ничего.
— Как это возможно, — произнёс я негромко. — Что послужило причиной?
— Я зафиксировал остаточную гравитационную аномалию в точке, где стояла яхта. Очень слабую, затухающую. Скорее всего, через несколько дней
