Поезд №47 - Александр Науменко
Он говорил ровно, почти монотонно, как на лекции. Но я видел, как побелели его костяшки, сжимающие дужку очков.
— Вы хотите сказать, что триста сорок четыре человека погибли в момент перехода? — уточнил Сазонов.
— Я хочу сказать, что с высокой вероятностью всё живое, находившееся в поезде, прекратило существование. Либо в момент перехода, либо вскоре после него. Тела, если они остались, могли быть… растворены. Средой. Или процессом перехода. Вагоны вернулись, потому что они сделаны из стали. Люди не вернулись, потому что они сделаны из плоти. Или потому, что они другой источник энергии. Трудно так сразу сказать.
Рогова, сидевшая в углу над своими папками с отпечатками, издала тихий звук. Не всхлип, скорее, подавленный выдох. Я посмотрел на неё. Она держала в руках дактилоскопическую карту, снятую с обложки детского альбома для рисования. Маленькие пальчики, тонкие, аккуратные завитки.
***
Левашов оказался прав в одном, что энергетический след затухал. К третьему дню батареи в вагонах остыли окончательно. Чай в стаканах стал покрываться тонкой ледяной коркой, мороз проникал внутрь через плохо прилегающие рамы. Борщ в кастрюлях загустел, а потом замёрз. Поезд умирал на наших глазах, становился обычным холодным железом, стоящим на запасном пути таёжной станции.
Одновременно с этим прекратились и другие аномалии. Показания прибора Левашова пришли в норму. Запах внутри вагонов изменился, из летнего, живого, стал затхлым, холодным, железным. Тем запахом, которым и должен пахнуть промёрзший пустой состав, стоящий в тайге. Словно наваждение рассеивалось. Будто та другая реальность, из которой вернулся поезд, отпускала его, разжимая невидимые пальцы.
Но прежде, чем это произошло, случилось ещё кое-что.
На третью ночь дежурил Самохин. Я приказал организовать круглосуточное наблюдение за составом. Двое у вагонов, один на станции, с записью в журнал каждые полчаса. Самохин взял вахту с полуночи до шести. Я лёг спать в зале ожидания, на деревянной лавке, подложив под голову шинель.
Он разбудил меня в четыре утра. Лицо его, и без того узкое, казалось совсем острым, скулы торчали, глаза блестели.
— Виктор Петрович, там… — запнулся он, подбирая слова. — Пойдёмте, покажу.
Мы вышли на мороз. Небо прояснилось, и звёзды висели низко, крупные, колючие. Снег скрипел под валенками. Самохин вёл меня к составу.
— Я стоял вот тут, — указал он на точку примерно в двадцати метрах от пятого вагона. — Курил. И вдруг увидел свет в окне. Там, в пятом, ближе к хвосту. Мелькнуло и погасло. Я подумал, может, отражение звёзд. Но звёзды не дают такого света. Жёлтый, тёплый, как от лампочки. Мелькнул и погас. Я подождал. Через минуту, может, полторы, снова. В другом окне, дальше по вагону. Опять мелькнул и пропал.
— Вы заходили внутрь?
Самохин помедлил. Потом медленно качнул головой.
— Нет. Я… не смог. Не потому что испугался, товарищ подполковник. Ноги не пошли. Как в землю вросли. И я стоял и смотрел. И тогда я увидел третий раз. Свет. В крайнем окне вагона, ближнем ко мне. И мне показалось, на долю секунды, за стеклом, силуэт. Фигура. Маленькая. Как будто ребёнок стоял и смотрел в окно.
Мы подошли к пятому вагону. Я поднялся по ступенькам, зажёг фонарь. Прошёл вдоль прохода. Пусто. Те же вещи, те же постели. Ни единого признака чьего-либо присутствия. Стёкла окон покрыты инеем, через них ничего не разглядеть ни изнутри, ни снаружи.
Я вернулся к Самохину.
— Может, показалось, — произнёс он сам, глядя мимо меня. — Бывает, на холоде, от усталости.
— Может, — согласился я.
Но ни он, ни я в это не верили.
Утром я рассказал Левашову. Он выслушал, сделал пометку в блокноте и сказал:
— Остаточные проекции. Если гипотеза об ином пространственном кармане верна, то переход мог оставить не только электромагнитный след. Визуальные артефакты. Что-то вроде… запечатлённых образов. Как отпечаток на фотоплёнке. Среда, в которой находился состав, могла зафиксировать присутствие людей и, при затухании аномалии, воспроизводить их. Не самих людей. Только их тени. Их эхо.
— Ребёнок у окна, — проговорил я.
— Да, — кивнул Левашов и помедлил. — Ребёнок, стоявший у окна в момент перехода. Или в момент… Он не закончил. Потёр лицо обеими руками и отвернулся к окну.
— Знаете, что самое мучительное? — произнёс он через минуту, не оборачиваясь. — Мы не знаем, остались ли у них эти последние секунды. Было ли сознание. Видел ли этот ребёнок что-нибудь. Чувствовал ли. Или всё закончилось быстрее, чем нервный импульс проходит от глаза к мозгу.
Я промолчал. Ответа не существовало, и мы оба это прекрасно знали.
Я вышел из штаба и долго стоял на морозе, глядя на поезд. Мне тогда было тридцать восемь лет. У меня сын, ровесник тому ребёнку, чей плюшевый медведь лежал на верхней полке. Я подумал о нём, о своём сыне, и мне пришлось упереться рукой в бревенчатую стену пакгауза, потому что ноги отказывались держать.
***
На пятый день прилетел ещё один человек из Москвы. Генерал-майор Ермилов собственной персоной. Невысокий, плотный, с лицом, на котором не отражалось ничего. Он осмотрел состав, выслушал доклады Сазонова и мой, побеседовал с Левашовым. Потом собрал нас.
— Дело закрывается. Состав будет эвакуирован на закрытый объект для дальнейшего изучения. Все материалы получают гриф «совершенно секретно». Каждый присутствующий подпишет форму о неразглашении сроком… бессрочно.
— А выводы? — спросил Сазонов. — Какие выводы будут в деле?
Ермилов посмотрел на него.
— Выводы сформулирует Академия наук по результатам изучения состава. В рабочем порядке. Ваша версия, товарищ Левашов, будет рассмотрена.
— Это не версия, — тихо возразил Левашов. — Это единственное объяснение, совместимое с фактами.
— Вот Академия и решит, — отрезал Ермилов. — Для родственников погибших легенда остаётся прежней: железнодорожная катастрофа. Тела уничтожены и захоронены в закрытых гробах. Точка.
— Триста сорок четыре человека, — произнёс Сазонов, и голос его прозвучал на грани.
— Я умею считать, полковник.
Больше вопросов не задавали.
***
Перед тем как состав начали готовить к эвакуации, я вернулся в него один. Это
