О сценариях и сценаристах - Валентин Константинович Черных

влияние на формирование узбекского кинематографа оказал сценарист О. Агишев. Татарин по национальности, узбек по воспитанию, овладевший богатством великой русской культуры и пишущий по-русски, он, работая с молодыми тогда талантливыми узбекскими режиссерами Э. Ишмухамедовым, А. Хамраевым, создал вместе с ними особенный мир узбекского кино: и сентиментальный, и жестокий, и наивный, и сложносплетенный по интриге, где вестерн сцеплен с мелодрамой, а притча с бытовыми подробностями. Агишев ввел в сценарную литературу нескольких молодых талантливых узбекских писателей. И может быть, поэтому, живя четверть века в Москве, он не может расстаться с узбекским кинематографом, а узбекское кино не может обойтись без него.

Такому интернационализму можно завидовать, но подражать ему невозможно, потому что на это надо положить всю жизнь. Правда, это можно объяснить и по-другому. Творец, часто боясь конкурировать с равными себе в центре метрополии, остается на окраинах: там он всегда первый, а здесь, в центре, свою конкурентоспособность надо доказывать каждый день, не каждый готов на это тратить и силы и время. Но есть и еще одна правда. Сегодня в кинематографе понятия метрополии и окраин очень сильно сдвинулись. И слава кинематографа метрополии очень часто складывается за счет киргизских, узбекских, грузинских «окраин».

Сценарий и жизнь

Сегодня многих кинематографистов, которые работали в тридцатые годы, упрекают в приспособленчестве. Сегодня-то мы знаем, какие это были годы: с голодом, нищетой, репрессиями. А на экране «Светлый путь», «Трактористы», «Богатая невеста», «Веселые ребята»... Что это — запланированный обман? Выполнение указаний партаппарата: высветлять, лакировать?.. Конечно, спрос определяет предложение. Можно и не указывать впрямую. Можно отбирать из предложенного, отдавать предпочтение одним и не пускать других, что, конечно, широко применялось в культурной политике. Но это объяснение было бы слишком простым...

Я знаю тридцатые годы по рассказам матери и по фильмам. Рассказы моей матери, дочери раскулаченного псковского крестьянина, и пырьевские фильмы о российской деревне ни в чем не стыкуются. Жизнь одно, кино — совсем другое. Но моей матери и тогда, и сегодня нравятся пырьевские и александровские картины. Нынче критики выстраивают схему: партия говорила «надо!», художники отвечали — «есть!». Зрители дружно с плакатами маршировали в кинотеатры. Колонны с плакатами — конечно, извращение. Но все-таки потребность в таких фильмах была у всех. Все хотели передышки, хотя бы на экранах. Всем хотелось забыть кошмар реальности. Партийные аппаратчики или верили, или хотели верить, что так когда-нибудь будет, и художники, составляя свои кинематографические прогнозы, тоже верили или хотели верить: закончится же когда-нибудь эта жизнь и будет другая, веселая, счастливая и сытая. Поэтому в самые голодные годы в кинематографических «Кубанских казаках» столы ломились от обилия замечательной еды. И зрители шли на эти фильмы, некоторые смотрели их по десятку раз. И потому, что фильмов выпускалось мало, и потому, что эти фильмы нравились. Можно давать любые указания, всячески поощрять художников, но если зритель не пойдет в кинотеатры, все усилия будут напрасными. Я убежден, что когда люди идут смотреть кино — это всегда сговор, осознанный или неосознанный, между власть предержащими, которые поощряют такие фильмы, художниками, которые делают такие фильмы, и зрителями, которые хотят получить за свои деньги именно такие фильмы. Спрос определяет предложение. Можно это назвать не сговором, а потребностью забыться, отвлечься, побыть хотя бы два часа среди другой жизни. Во время войны наши кинематографисты не создали ни одного правдивого фильма о войне. И потому, что не разрешали, и потому, что правда была слишком трагичной и горькой. По-моему, этой правды не хотели не только власть предержащие, этой правды избегали художники и этой правды явно не хотели зрители. На фронте предпочитали смотреть (если это удавалось) довоенные фильмы из прекрасной жизни, которой никогда не было. В тылу смотрели фильмы, где наши всегда побеждали (когда наши почти всюду терпели поражение), это вселяло надежду.

Сегодня можно только предполагать, что было бы, если бы то отрезвление, которое мы переживаем, наступило бы лет на пятьдесят раньше. И в 1940, а не в 1990 году у нас начали бы выходить фильмы о тех ужасах, которые только что пережили наши отцы и деды. Ломились бы они в кинотеатры, чтобы посмотреть на свою жизнь, осмыслить, почему они не сопротивлялись, предавая рядом живущих, не защищая ни детей своих, ни жен, ни мужей, в чью вину они не верили?

В наши дни время правдивого анализа вроде бы наступило. И что же? На первых фильмах, уже почти правдивых, кинозалы были почти полными. А жизнь снова становилась все хуже, беднее и даже страшнее при почти полученной свободе. И кинотеатры стали пустеть: люди не хотели смотреть правду про себя и свою жизнь.

Я сам был свидетелем следующей сцены. В кинозале показывали новый фильм И. Гостева «Беспредел». Фильм жесткий, даже жестокий. Все действие происходит в тюрьме. Фильм смотрели кинопрокатчики. И вдруг раздался женский возмущенный голос:

— Сколько можно! Уже третий кинорынок сидим в тюрьме. То была женская тюрьма, то детская, а теперь мужская!

Прокатчики не хотели смотреть про тюрьму. Они выражали не только свое мнение, мнение своих зрителей они знали достаточно хорошо, и оно подтвердилось, когда «Беспредел» вышел на экраны: особого зрительского ажиотажа не было. Зрители тоже не хотели правды о тюрьме: и те, которые уже отсидели, и те, которым еще предстояло отсидеть. Зрители хотели забвения. Пусть неправда, но приятная. Спрос определяет предложения. Прокатчики сегодня предпочитают покупать мелодрамы и комедии. И кинематографисты забеспокоились. Если раньше невыгодно было снимать фильмы, которые не нравились начальству, то теперь, при хозрасчете, невыгодно снимать фильмы, на которые не идет зритель.

Одесская киностудия объявила конкурс на лучший сценарий. Во ВГИКе вывесили объявление с условиями конкурса. Но в конце объявления была приписка: «Сценарии из жизни интердевочек, наркоманов, рэкетиров, истории преступлений из времен Сталина и Берии не предлагать», т. е. не предлагать самое жестокое и неприятное, что было в нашей жизни. Так что по-прежнему в кино одно, а в жизни — несколько другое, и это все зависит не только от кинематографистов...