Троесолнца - Наталья Шунина
И там с Мареевым мы снова готовы были выть волкодавами от того, как беспощадно прекрасен этот тираничный ерошевский уголок. Без Мареева я зашёл к одному моему знакомому, старьёвщику, мне очень хотелось попросить его хранить до моего возвращения у себя кольцо, которое он мне подарил. Также навестил напоследок знакомого заключённого, и на следующий день мы (странная дикая парочка: она в лофферах и пиджаке, я в чём попало) отбыли по направлению империи Габсбургов.
Лавандовая Вена. Деньги на кустах. Их шелест заглушал птиц, их ликёр пьянил, а яд тёк по венам, заставляя подскакивать самооценку и самоотравляться. Один заказ за другим, потом следующий – работа сыпалась на меня, как рис на брачующихся. Из маленькой комнатушки на окраине мы перебрались в красивую мансарду с видом на собор Святого Стефана, вместо забегаловок стали есть в ресторанах, куда приезжали порой на лимузинах (по мнению Влады, так легче произвести впечатление на заказчиков, которым назначались встречи в лучших ресторанах города). Доходы делились так: половину я отправлял в Вологду (там велось одно важное для меня судебное дело, призванное вытащить из тюрьмы разнорабочего Снхчяна), остальная половина отдавалась Владе и, как правило, полностью уходила на ту иллюзию, которую ей необходимо было поддерживать для того, чтобы обзавестись новыми заказчиками. Такой вот замкнутый круг.
Обосновавшись вполне хорошо, мы стали совершать вылазки в Андорру и на побережье Коста-Дорадо. И чем больше вокруг нас поджидало удовольствий, тем дальше уплывали Троесолнца. Хорошо запомнилась мне череда испанских вечеров: мы сидели на балкончике с вином, сыром и багетом. Испанские вечера! Их тоже не было! Они мне приснились! Боже, сколько песни! Сколько звука! Как пахнет жареными морепродуктами!
А мы с балкончика, под которым суетится вечерний променад, смотрим на закат над морем. И в этом жизнелюбивом запахе подгорелых мидий, кальмаров, креветок расходится всё ярче оранжевое небесное озеро. Осьминог цветов. Мы чокались, танцевали в темноте или в лучах этих огненных хвостов и щупалец, постоянно занимались любовью, сверяясь с медицинским справочником, не навредит ли такая несдержанность здоровью, и снова занимались любовью, нагревшись днём на наших шезлонгах у воды. Однажды мы вернулись с побережья раньше обычного – заказчик сократил срок исполнения картины. Нас встретила скучная Вена, свиной шницель и сосед, затопивший уборную. Под выяснения отношений на ломаном английском Влады с соседом я пытался завершить заказ (чем дальше уходили от меня Троесолнца, тем тяжелее и тяжелее шла живопись вообще). Передо мной сияли и затухали закаты, но почему-то более руки не могли так же лихо, дерзко, смело их воспроизвести. Ещё неделя этих разборок, ещё неделя стараний… В итоге впервые в жизни я просрочил и ехал к заказчику с тем, чтобы попросить ещё время. По дороге мне позвонила Влада, попросила заехать в магазин и взять два кочана цветной капусты, белое вино и гель для чистки яиц.
– Какой ещё гель для яиц? – заерепенился я.
– Слушай, я видела передачу – тебе тоже надо её показать, – все яйца, прежде чем разбивать, нужно мыть специальным средством. Там инфекция! Посмотри, пожалуйста, я помню, в нашем я что-то подобное видела, ту вош эггс, ну, ты знаешь, пожалуйста, – просила она.
Заказчик был недоволен, дал всего три дня и урезал на десять процентов гонорар, капуста с вином попались сразу, а вот средство для чистки яиц задержало меня на полчаса, так как несколько продавцов и менеджер и пара случайных покупателей пытались понять, чего я хочу. Интерес, видно, всё это вызывало неподдельный, поэтому вскоре в самом центре Вены нашёлся немец, разговаривающий по-русски, с которым мы переговорили по части средства и яиц, и он огласил это на немецком. На удивление, через минуту мне преподнесли какой-то гель, подходящий, как меня уверили, для мытья куриных, перепелиных, гусиных и иных яиц.
Я взбежал по лестнице, открыл дверь.
– Выходи, мучительница! Тебе яичница из мозгов продавцов! Ты бы видела, сколько поднялось возни! Представь, старый немец, такой, знаешь, в берете, как у Мартина Лютера, владеет в совершенстве… – кричал я из прихожей, разуваясь, однако, когда я скинул плащ и открыл шкаф, увидел, что он пуст. Точнее, там висели только одна моя куртка и пиджак.
Я прошёл вперёд. В квартире творился кавардак: какие-то вещи были брошены на стол, стулья, металлический кувшинчик лежал на полу, опрокинутой валялась одна моя картина, в пепельнице громоздилась куча окурков. А на столе лежало письмо, придавленное сахарницей. Я схватил его, свалился на диван. Всё дрожало, её мелкий остренький почерк, как нервно-паралитический порошок, казалось, способен вызвать у меня судороги…
«Я не хочу, – писала Влада, – чтобы ты считал меня сукой, как считали все и всегда. ВСЕГДА, Бажен! C самого ДЕТСТВА! И ты, ты тоже туда же! Ты будешь меня считать сукой, конченой, как считали все, пожалуйста, не делай этого! Не успело мне стукнуть тринадцать, как в школе стали шушукаться, что я сплю с физруком… В четырнадцать стали говорить, что я продаюсь за деньги. Почему, ты спросишь? Из зависти, что ум у меня острее, кругозор шире, что я красивее… Бажен, ты веришь, что до девятого я шла на медаль? А вот в семнадцать – ты бы видел меня тогда! Ты бы только меня видел! Я такая наивная, а меня стали домогаться какие-то взрослые на старых «Мерседесах» дядьки, один вид которых вызывал у меня тошноту. Оказывается, мои однокурсники вывесили объявление с моим фото и адресом, в котором предлагали интимные услуги. Много всего было, поверь, я уже выше всех тех обид. Но в какой-то момент мне просто надоело доказывать, что красота – это не грех, не порок, а мода и проституция идут порознь (это у нас они синонимичны, попробуй там одеться не как все).
Не знаю, может, мне хотелось сделаться тварью назло всем им, а может… не знаю… Но, боже, как же мне хотелось уехать когда-нибудь куда-нибудь! Как же мне хотелось сгинуть из этого маленького, серенького уездного города, от его проклятой узколобости, зависти, где яркая модная девушка значит падшая. Бажен, и ведь как долго я ещё оберегала свою чистоту, выбеливала имя, как долго я противостояла этим стереотипам! И ведь стереотипы нацелены унизить женщину, растоптать, сделать безропотной коровой, чтоб потом вменить тупому невежественному пастуху! Но поверь, я падала не просто им назло – поверь же, не столько во мне зла, –
