Троесолнца - Наталья Шунина
И мне стало радостно. Мозг заработал быстро, чётко. Главное, от чего я себя заклинал, – чтоб не выболтать о том, что я сравнивал искусство с ребёнком. Павлик Морозов. Это перечеркнуло бы всё. И зная, что в минуты сильных эмоций я становлюсь бездумно говорлив и откровенен в противовес будничной замкнутости, которую, видно, если прорывает, то уж тушите свет, мне приходилось себя одёргивать и напоминать. Я что-то ещё доброе говорил, стараясь упредить неверные шаги.
– Мне нужно время, Бажен. Это решение, которое я должна принять сама. Жив человек, не жив… Больно мне просто сейчас. Я же тебе не всё рассказываю, да и тебе было бы неприятно слушать это. Мне больно, – она глянула на меня придавленным взглядом, еле заметно скорчилась, как будто вспомнила что-то нехорошее, и, поменяв положение, проигнорировав моё «боль пройдёт», продолжила говорить: – Ты назвал меня…
– Влада! – повысил голос я. – Не надо, а?
– Нет, я не обижена, я размышляю. Ты назвал, может, сгоряча…
– Да сгоряча я, – попытался её взять за плечи. – Ляпнул.
– Да подожди ты, – отстранилась она от намечающегося объятия, – суть не в том. Я же вообще не о тебе хочу сказать. Почему ты меня перебиваешь? Ну, вот уже и говорить ничего не хочется, – расстроилась она и посмотрела в сторону коридора.
Я уловил, что она подумала о сигаретах. Ей хотелось покурить. Они лежали в сумке в коридоре.
– Да я знаю, что ты хочешь мне сказать. Не надо. Правда. Давай лучше ты мне пообещаешь.
– Пожалуйста, – закрылась она подушкой, а затем отстранила её, посмотрела на меня, как зашуганный зверёк. – Пожалуйста! – И зажмуренный зверёк скрылся, Влада встала и снова стала жёсткой:
– Не говори мне обещать. Ты витаешь в облаках. Долг, долг! Бажен, да какой долг? Какой, я хочу сказать, у тебя-то долг? Это Вазгена ребёнок. И не надо так реагировать, делать такое лицо, я не собираюсь молчать. Ты пришёл ко мне как Иванушка, жизнь другая, Бажен. Вообще другая. А ты в своих мирах непонятных носишься и, не продумав ничего, настаиваешь, чтоб я тебе, – это «я тебе» было сказано с диким и, что обиднее всего, незапланированным пренебрежением, – обещала.
– Не я пришёл! А ты пришла в ресторан! Ты же зачем-то явилась?! Только не надо мне петь про совпадение! – и параллельно с её «Я явилась?!», не давая ей продолжать, перекрикивая её, я говорил:
– И явилась ты, потому что знала, что только я буду настаивать на том, что надо первое взять за аксиому – человек жив, – в голове промелькнуло «да уж, аксиома, ребёнка в печку искусству кидать». – Поэтому ты и пришла в ресторан. А сейчас на меня накидываешься с пустыми обвинениями, просто срываешь на мне недовольство собой. Ты недовольна сейчас собой. Тебе бы ведь сейчас хотелось быть Алёнушкой? Ну, ведь да? Хотелось? Ведь у Алёнушек всё просто, а у Влад всё так заморочено. Ведь Влады выносят мозги и сами неудовлетворены, а Алёнушки счастливы. Ты потерялась, поэтому и пришла.
– Не хотелось мне никогда быть Алёнушкой, – прошипела она, откинув во время моей тирады подушку в сторону, будто открывая себя для битвы со мной. – И да, у меня есть недовольство собой, но и тобой, Бажен. Я рассчитывала, что в тебе больше здравости…
– А почему это во мне её нет? Я тебе показал путь. То, что в данный момент мои карманы не набиты деньгами, это не значит, что во мне нет здравости…
– Да что ты всё сводишь на деньги!
– Да это ты на них сводишь! – и тут уж осадил нас обоих: – Прекрати, – подошёл к ней и обнял.
Она, позволив себя немного подержать в объятиях, оставалась при этом холодным мрамором. Её тонкие, холодные, страшно длинные пальцы пытались изобразить жизнь и примирение на моей шее, и через пару мгновений, видно, отягчившись своими холодными попытками, Влада вызволилась. Так, с переменным успехом, мы ещё долго выясняли отношения и в конечном итоге пришли к тому, с чего начали: ей нужно время, а я не должен забывать, что ребёнок Вазгена и что любой ребёнок требует обеспечения. Достойного, как подчёркивала она.
Чтобы не нагонять драматизм, ибо я спешу к своим семи вечностям, она ещё долго меня держала в напряжении, выдавая то один, то другой ответ. Мы, счастливо облитые слезами, решали сочетаться и растить его вместе; в другой час она говорила, что не хочет ничего, что связывало бы её с тем мужчиной, поэтому сделает аборт; я её увещевал, что надо простить, хотя бы ради малыша, что у неё под сердцем (экстраполируя на себя этот посыл, я обнаруживал, что так этому всему не соответствовал, что правдивее с моей стороны явилось бы заявление: «Давай всех убьём: я убью Вазгена, ты – его ребёнка, и сядем за мои Троесолнышки»)…
Затем, не выдерживая градус накала (и всё же более всего он поднимался от прощания с живописью), я подловил Вазгена у его дома. Откуда-то вылез телохранитель Ник. Он пшикнул на меня какой-то сонной гадостью, вывез за город, там избил, рассёк губу и бросил. К середине ночи я очнулся: на тёмной безлунной просеке, где стояла дикая вонь (за километр находилась раскинувшаяся на гектар свалка). Телефон оказался при мне. Набрал.
«Влада, беду по неизвешной мености, – силился говорить я, – буду, наверное, не наю через скоко. Жалею токо, шо так Вазген и ходит невредим по белу швету».
«Ах вот почему он так поступил со мной! Зачем же ты его подкараулил! Угрожал! Зачем?» – услышал я плач и гудки.
И как назло, пропала сеть.
Я доплёл до дороги, поймал попутку. Дома Влада встретила меня вся растрёпанная, с поплывшей косметикой.
– Да чо же тахое? – губа болела и, свисая наподобие лоскута, мешала речи.
– Ах, Бажен, подожди, вначале «Скорую», срочно в травмпункт, потом!
– Чо тахое, – хватал я её за руку и гневно смотрел одним глазом, так как второй затёк в синяке.
«После врачей», – твердила она и уворачивалась от ответов. В травмпункте меня пытались врачевать и убедить в необходимости заявить прибывшему полицейскому о том, кто это сделал (нам уже было понятно, что месть будет страшнее, поэтому я уверил, что искалечил себя сам, так как пребывал в серьёзном подпитии и холере).
– Говори! – сказал я в нетерпении, когда мы вышли.
– Через часа два после твоего звонка явился Вазген, – ответила она и заплакала.
Мы тогда стояли на улице, рядом с низеньким зданием травмпункта, в торец которого пристроился салон красоты. Мимо нас проезжали люди
