Троесолнца - Наталья Шунина

надухарился, принял для веселья десять капель, облачился в наглаженные, напаренные, благоухающие по его повелению изысканнейшие свои одеяния, с тем чтобы посетить Ио, где-то в обеденный час, чтоб солнце (ох, уж это забельмованное петровское солнце) если и не обливало его золотым тамариндовым маслом, то уж хотя бы хиленько что-то освещало, не забивая тенями дивный шевкоплясовый блеск. И надо бы видеть Константина Виленовича в тот час и миг, когда он, окрылённый, романтический, осушивший чашу страдания девяностодневной колясочной жизни, одинокий юридический пассионарий, бриллиант бриллиантов, озарённый, быть может, последним зенитом перед долгим хладным сумраком, спускался, взмахивая костылями, аки крыльями, по белым мраморным ступеням. О! Он был достоин кисти!

И как «нам» жаль, как искренно «мы» сокрушаемся, что Анастасия Никитична, только что снявшая кружочки огурцов с глаз и не успевшая надеть линзы, не разглядела его так, как «мы». Приоткрыв, как подозрительная старушонка, дверь (на два пальца шириной), она спросила чуть испуганным голосом:

– Кто там?

– Судья Конституционного суда Константин Виленович Шевкопляс, – с удовольствием представился судья, хотя местные интерьеры наслаждению, конечно, не способствовали, а прыгающие лестницы напоминали о конюшнях, но всё же он был без ума от своего визита, сумасбродного, головокружительного и, без застенчивости признаем, яркого, особенно если оный завершится чем-то, то это будет триумф!

– Подождите десять минут, мне нужно одеться! – услышал он, и промелькнули все изгибы и прошуршали прозрачные, дразнящие шелка.

Анастасия Никитична за эти десять минут успела сделать даже укладку, разметав тёмные кудри по белой пышной груди так прихотливо и затейливо, будто вышла только из салона, но вот линзы ввиду изобилия хлопот по сборам так и не надела. Минус три. Зато прекрасная, как вечная спутница Юпитера, она вышла с таким удачливым прищуром, что Шевкопляс расшифровал как полное томления и неги «Да», перворождённое, елеепомазанное, совершенно сакральное «Да», без которого не появилось бы даже «Нет», а потому всемогущее, олицетворяющее всё потенциальное, сущее и то, что померкнет, и то, что будет воспламеняться и литься в самом безвременье! Ох, сколько потенциального открылось судье, стоящему в костылях и в собственном сиянии перед Ио! Любой герой любой книжки обзавидовался бы! И она сказала: «Проходите». Райские нимфы в проницаемых, как свет, хитонах не сказали бы лучше!

Константин Виленович вошёл. Уже через час он обещал Анастасии Никитичне, очаровательной правозащитнице, поправки относительно сношений с инопланетянами, кои в примерных формулировках, защищавших все права её и достоинства на Земле и в России, он озвучил, отчего женщина пришла в восторг и удостоила его обещанием с ним поужинать. И что это был за ужин! И сколько их последовало! И до чего Константина Виленовича воодушевляли отношения с женщиной, в коей де-факто и де-юре не стоило подозревать твёрдого разума. И вы бы знали, дорогие читатели, как понравилась Анастасии Никитичне книжка про Бажена Нежина, и как поняла она все его сентенции, и как стройно растолковала их самому автору! Нет, воистину замечательно, что Константин Виленович поломал ноги и сел за писательство.

Но, увы, небо не бывает безоблачно. Порой, когда Анастасию Никитичну заносило уж очень далеко, случались и с Константином Виленовичем недомогания. Например, доводилось ему сомневаться, казалось бы, в непреложном, в том, для чего и в кодексы, и в справочники лезть не надо… Ой, нет… Даже разглашать за него как-то стыдно, такой ведь почитаемый человек… Хотя что может быть, в сущности, постыдного даже бы и в белиберде. В общем, бывало, судья испытывал некоторые колебания и тихенько бурчал под нос: «Эх, Нежин, так я твой герой или ты мой?» Это, вообразите, как если бы юрист перепутал, где истец, а где ответчик, – настоящая драма!.. Но он сомневался! Он его выдумал или тот его создал?!

Скончался Константин Виленович Шевкопляс в Ессентуках, где пропивал углекисло-сероводородную слабосульфидную воду номер один для сердечников, в возрасте восьмидесяти девяти лет, познав на старости лет радость отцовства. Анастасия Никитишна родила ему сына, ставшего по окончании академии юристом; в день кончины она написала трогательный и очень разумный некролог. Заговора в стенах Конституционного суда не было, являлся он только плодом разбушевавшейся мнительности Константина Виленовича. А записки подкидывали попеременно оба помощника, так ни разу в том и не покаявшиеся. Хотя знали бы они, как сыграло это мелкое пакостничество на руку!