Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров
Бродель стал настоящим грандом французской исторической науки — он был главой журнала, главой VI секции Практической школы высших исследований, где были сосредоточены основные силы французских историков, создал «Дом наук о человеке», еще одно исследовательское учреждение-грантодатель, которое привлекло не только историков, но и антропологов-структуралистов. Броделя на вершине его административной карьеры сравнивали с папой римским, настолько абсолютной и монархической представлялась его институциональная власть, опиравшаяся на привлеченные им средства французского правительства и Фонда Рокфеллера. Хронологически это научное папство коррелировало с политическим режимом генерала де Голля, столь же абсолютистским и претендовавшим на масштаб и величие.
Бродель оказался весьма воинственным понтификом, сходным с Григорием-Гильдебрандом и Юлием II. Распространение институционального влияния школы мыслилось им как большая завоевательная война, реализация институциональной имперской экспансии. Так же, как «папой», Броделя называли за глаза и «императором», и «сюзереном», и «Людовиком XIV». «Он говорил: «Мы завоевали университет Страсбурга», «Мы хозяева в Буэнос-Айресе», «Романо объедет Латинскую Америку», «Мы стойко держимся в Центральной Европе и особенно в Польше, которая является нашей основной базой, так же как и Италия; в России — я поеду, посмотрю, как там все происходит»», — с иронией вспоминал Марк Ферро.
Еще одна «голлистская» черта Броделя — развитие интенсивных связей с СССР. Настоящий историографический союз. Бродель часто бывал в СССР, перезнакомился с большинством историков близкой ему проблематики.
Особое впечатление на него произвел гениальный Борис Федорович Поршнев (19051972) — человек, пожалуй, ближе всех стоявший по уровню к самому Броделю, — сторонник тотальной истории, глобального смелого охвата исторических событий, совершенно непонимаемый в собственно советской научной среде, как из-за оригинальной теории исторического процесса, которую он тщетно пытался выдать за марксизм, так и за увлеченные поиски «снежного человека». Уже после смерти Поршнева стало понятно, что «йети» он искал не из безумия, а в надежде подтвердить свою оригинальную теорию, изложенную в трактате «О начале человеческой истории».
Работа Поршнева «Народные восстания во Франции перед Фрондой» была выполнена на обширном французском архивном материале совершенно в духе «Анналов» и невероятно впечатлила Броделя (Поршнев 1948). Он организовал ее французское издание в 1963 году, и она оказала огромное влияние на Броделя и всю французскую историографию (Porchnev, 1963).
Поршнев совершенно перевернул представление о народных восстаниях, которые до этого казались исследователям слепыми вспышками бессильной ярости. Оказалось, что бунтом, ценой нескольких голов его вожаков, покупалось отступление правительства по ключевым для крестьян вопросам — снижение налогов, отказ от сбора недоимок, смягчение репрессивного режима. Беспощадный бунт оказался вполне себе небессмысленным, более того — весьма технологичным способом защиты народом своих прав.
К сожалению, Бродель не познакомился и даже не узнал еще одного выдающегося русского историка, работавшего в чрезвычайно близкой к нему парадигме тотальной истории, причем в каком-то смысле опережавшего Броделя. Речь об иркутском профессоре Вадиме Николаевиче Шерстобоеве (1900–1963), чья работа «Илимская пашня» представляет собой тотальную историю важнейшего для освоения Сибири сельскохозяйственного района в XVII–XVIII веке (Шерстобоев 1949, Шерстобоев 1957). По богатству материала и совершенству исполнения работа Шерстобое-ва выполнена на самом передовом для его эпохи уровне, но лишь ограниченно известна в России и совершенно неизвестна за ее пределами.
Еще одним результатом русских контактов Броделя было то, что он получил возможность поработать в Архиве Внешней Политики России, получив оттуда переписку русских консулов екатерининской эпохи, разбросанных по всей тогдашней Европе. Из их отчетов складывается ярчайшая картина быта экономической и социальной жизни эпохи. Эти отчеты займут видное место в его трехтомнике «Материальная цивилизация, экономика и капитализм». Бродель был, наверное, самым открытым и включенным в русскую научную традицию среди западных ученых, не занимающихся русистикой и славистикой. Для него русский контекст — органичная часть глобального научного контекста.
VII
Идеологией броделевских «Анналов» стала глобальная история. Ее задача — охватить историческими объяснениями весь мир, увидеть общность и связи поверх границ, преодолеть разрыв между разными дисциплинами: историей, географией, экономикой, статистикой, социологией — применить новые комплексные методы для объяснения и сделать это на как можно более масштабном историческом полотне.
Обширная научная деятельность «Анналов» и броделевских научных структур протекала под знаменем понятия «большая длительность», введенного Броделем в основополагающей статье (звучит почти по-ленински): «История и общественные науки: время большой длительности», написанной в 1958 году (Бродель 1977). Именно в ней был сделан, с точки зрения многих, основной вклад Броделя в мировую историографию — разработано понятие длительной временной протяженности и введено представление о множественности исторических времен.
Есть время скоротечных событий, есть время более долгосрочных исторических конъюнктур, а есть большое время, аналог движения геологических пластов в естественной истории. И вот цивилизации, миры-экономики, аналогичные им большие системы, живут в этом большом времени.
Но среди успехов нарастало и внутреннее напряжение — Броделя все чаще критиковали за косность и консерватизм. При этом историку уже за 60, а он после «Средиземноморья» (впрочем, серьезно переработанного для издания 1966 года) не написал ни одной исследовательской работы. В 1967 году выходит заказанный ему еще в 50-е Февром том, посвященный материальной цивилизации Европы — увлекательная повесть о хлебе, мясе, вине, кофе, транспортных средствах и водяных мельницах, дорогах, городах и монетах. Произведение, написанное невероятно вкусно и сочно, но это — популярная книга, даже лишенная сносок.
Главным вкладом «папы историков» оказывается в эту эпоху предназначенная для колледжей «Грамматика цивилизаций», популярный очерк мировых цивилизаций в духе классического цивилизационного подхода, где уделяется место и России. В «Грамматике» мир поделен на сектора: исламский, африканский, три дальневосточных (китайский, индийский и японский) и три европейских (европейский, американский, русский). Позднее примерно так же Бродель в своем монументальном труде «Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV–XVIII вв.» поделит мир на замкнутые миры-экономики, бывшие, по сути, экономическими проекциями цивилизаций.
Бродель чрезвычайно усилил тезис о том, что цивилизация — это место в пространстве, и значительная часть ее механизмов является адаптацией к географической среде, а контроль или утрата контроля над определенными географическими и климатическими зонами сказываются на судьбе цивилизации
