Деревенские истории (сборник рассказов) - Михаил Геннадьевич Кликин
В комнату с печкой войдя, сразу к часам с кукушкой направился. И встал, тиканье услышав.
То самое.
И не сверчок это был, не насекомое. Нет.
Это часы тикали. Щелкали негромко. Маятником помахивали.
Володька икнул, глазам не веря.
Ходики – с кукушкой, с гирьками-шашками, с медведями на циферблате – шли.
Может это сквозняк маятник подтолкнул, механизм запустив, а может какая пылинка, гостем потревоженная, из шестеренок выпала, и часы сами собой после многолетнего простоя заработали.
Может...
Володька пытался еще какое-нибудь объяснение придумать. По сторонам озирался. Слюну загустевшую глотал.
Может...
Он увидел, что гирька поднята, понял, что кто-то в его отсутствие подтянул железную шишку за цепочку – пусть и не до самого верха, но заметно. Обругал себя, приободрить пытаясь: да сам же ты, наверное, и подтянул, мимо проходя. Дернул безотчетно. А то и случайно зацепился, когда вещи тащил.
Может и так... Да только тиканье-то он и раньше слышал, когда в первый раз сюда заходил. Теперь-то в этом никаких сомнений!..
Володька попятился.
Часы щелкали, страх нагоняя. Маятник из стороны в сторону мотался.
Да как же такое возможно?!
Громкий шорох слева заставил Володьку вздрогнуть. Он чуть не закричал, отпрыгнул в сторону. Выронив ключи от машины, схватился за “Осу”, потащил её из кобуры, мечущимся взглядом отыскивая источник нового шума. Увидел – занавеска над печкой колышется. Вот на печку-то он и не заглядывал! Что там на лежанке да полатях кроме корзин и рваного тряпья найдешь?
Может, это ёжик какой шумит? Или кошка одичалая...
Володька шею тянул, едва дыша от страха и напряжения. “Оса” в руке сильнее маятника прыгала.
Стукнуло на печи. Завозилось.
Не ёжик, не кошка – большое что-то.
Сильней дернулась занавеска. И Володьке на обозрение будто коряга какая выставилась...
Нога!
Он со страху пальнул из “Осы”, оставив в печном боку рыжую оспину. Перепугался до одури, до помутнения сознания.
Нога жуткая, будто птичья лапа, – костяная, темной кожей обтянутая; на кривых пальцах черные когти – длинные, толстые, загнутые.
Человеческая нога!
Скакнул Володька в дверь, кинулся к лестнице – вниз! вон! – но запнулся о порожек – и покатился кубарем по крутым ступеням, кровавые мазки оставляя.
* * *
Очнулся он в черноте, заскреб руками вокруг, пытаясь понять, где находится. Застонал от боли – в боку кололо, плечо саднило, голова трещала. Вспомнил про часы, и про черную ногу, с лежанки показавшуюся, и как падал кувырком – тоже вспомнил. Затих, со страхом прислушиваясь к ночным шумам. Кончиками пальцев осторожно стенку нащупал, к ней переполз, уже примерно представляя, где выход на улицу находиться должен. Фонарик из кармана вынул, только засветить не спешил – жутко очень было: а ну как углядишь такое, что сердце не выдержит и разорвется.
Наверху заскрипели половицы. Кто-то в комнатах бродил из угла в угол, отросшими когтями по дереву цокал – в мёртвой тишине каждый отзук слышен был. Вот шарканье – это веник метет. Постукивание – ухват в холодной печи ворочается, чугунки двигает. Скрип – то ли крышка сундука поднимается, то ли дверца шкафа открывается.
Подобрался Володька к уличной двери, нащупал косяк, ручку холодную нашел. Встал на дрожащие ноги, себя трясущейся рукой несколько раз перекрестил, “отче наш иже еси на небеси” беззвучно прошептал. Толкнул дверь, от пронзительного взвизга несмазанных петель обмирая, наружу вывалился – увидел яркие звезды, луну пепельную, едва различимую. С крыльца-приступка бросился в высокую мокрую траву, побежал, хромая, прикрывая лицо фонариком.
Где машина-то? Где “Аллигатор”?
Кругом деревья черные, кусты плотные, репей цеплючий, крапива да борщевик.
Несколько раз падал Володька. Вставал, задыхаясь, оглядывался.
Мрачный дом нависал над ним, никак от него не убежать было. Наваждение, прямо, какое-то!
Или это уже другой дом?
Или не дом вовсе?
Машина вывернулась неожиданно – Володька ударился животом о “кенгурятник”, шарахнулся от своего отражения в темном стекле. Пригнувшись, бросился к водительской двери, руку за ключами в карман сунул.
А нет ключей-то!
Он вспомнил, как в верхней комнате выронил всю связку вместе с брелком сигнализации, когда за “Осу” схватился. Не поверил – в другой карман руку запустил, наизнанку вывернул.
Нет ключей! Точно - там на полу остались!
И “Оса” тоже где-то потерялась.
Застонал Володька, за волосы схватился. Хотел фонариком стекло разбить, да вовремя вспомнил о сирене – только её историчного воя сейчас не хватало. Заметался, забегал вокруг машины, не зная, что делать. Не было бы сигнализации – так бы, без ключа завел, уехал бы к чертям из проклятого места.
Да что же это за дом такой?
Что за нечисть там сейчас бродит?
Остановился Володька, из-за машины в сторону черного дома поглядывая – не идет ли оттуда кто. Вспомнил про свой тесак, по бокам себя похлопал – здесь тесак, не выпал. Вытащил его из ножен, в руку крепко взял – вооружился. Велел себе успокоиться.
Может, зря напугался? Там, может, бабка дряхлая живет. Одна-одинешенька. На улицу не суется почти, перебивается тем, что вокруг дома дикое нарастает – много ли старухе надо? Запустила себя. Из ума, наверное, давно выжила. Нормальный человек разве тут останется?
Чуть успокоился Володька, хоть и не поверил, что в пустой деревне может кто-то, пусть даже неприхотливый и безумный, выжить.
Но во что тогда верить? В домового, что ли?
Сел Володька у колеса “Нивы”, тесак перед собой в землю воткнул, к жуткому дому лицом повернулся. Посветил на часы фонариком. И решил рассвета ждать – немного осталось.
По утру обычно все страхи вместе с туманом стаивают.
* * *
Ожидание тянулась долго. Чего только Володьке не чудилось, не думалось. Гнал он прочь жуткие мысли, на звезды глядел, к машине прижимался тесней, “Отче наш” читал, сколько помнилось – до “остави нам долги наша”. Когда густой туман по земле пополз, не вытерпел Володька, встал, ушел из деревни на высокий холм, пересидел там мглу, встретил рассвет и дня дождался.
