Деревенские истории (сборник рассказов) - Михаил Геннадьевич Кликин
Нет-нет! Уголовников тут быть не может, они бы и вокруг дома наследили, и в доме бы следы оставили – как бы ни тихорились.
Володька чуть успокоился.
А не почудилось ли ему это тиканье? Или это насекомое какое щелкало? А пусть даже и часы! Может, кварцевые, с мощной батарейкой. Были такие лет десять назад? Были. Пусть не десять, пусть восемь. Или семь... Могут часы так долго проработать? Ну, раз тикают, значит, могут...
Он приободрился, сел на рассохшуюся бадью, вытащил “Осу” из кобуры. На часы свои наручные поглядел и удивился – уже почти вечер, надо же! Увлекся, чужие вещи разбирая, к выходу ценное стаскивая. Скоро надо будет на ночлег устраиваться. Но только не здесь, нет. Володька редко оставался ночевать в брошенном жилье, всегда торопился уйти из пустого дома до наступления темноты. В таких местах и днем-то жутко бывает, особенно в непогоду, а уж ночью-то... Ночевал Володька обычно в “Ниве” – у него и занавесочки на окнах были, и шторка на присосках для лобового стекла имелась. Закроешься наглухо, задернешься, китайский фонарик затеплишь, радио тихонько включишь, ноги в одеяло завернешь. На сиденье соседнем фанерку устроишь, на ней – кофеек в термосе, хлеб с колбасой, яйца, помидорки... Тесновато, зато всё под рукой, зато всё свое – родное, знакомое, уютное. А случись чего: ключ повернул, газу наддал – поди-ка догони! “Аллигатор” – что танк...
Володька боком выбрался из чулана, глянул в крохотное оконце, мутное от многолетней грязи. Часа два до сумерек есть. Можно еще выяснить, что это там тикало в верхней комнате. Вот вспомнить бы еще – в какой именно.
Он собрал фонари, распихал их по карманам. Налобный фонарик на полный свет переключил. “Осу” еще раз проверил. Ключи от “Нивы” в нагрудный карман переложил. Найденный патефон “Дружба” к выходу отнес, поставил рядом с прочими находками. Потоптался в “парадном”, на лестницу поглядывая, к тишине прислушиваясь – тянул время, с духом собирался.
Нет, не может такого быть, чтобы в мертвом доме десять лет часы шли! Наверняка, почудилось. Или, действительно, сверчок какой-нибудь голос подавал.
Володька встал на ступеньку, за шаткие перила правой рукой держась. Шагнул выше, наверх глядя.
В таких мёртвых домах чего только иной раз не померещиться. Уж вроде бы привыкнуть давно пора – а каждый раз в дрожь бросает: то будто тень какая за спиной встанет, то словно кто-то невидимый за руку тронет или по волосам огладит, то голос какой послышится, а то и просто беспросветная жуть навалится так, что не продохнешь. Блажь, конечно.
Только вот ночью от такой блажи и умом двинуться можно...
* * *
Не было ничего наверху. Ни в одной комнате – в той, что побольше, ни в другой – в той, что поменьше. И в кухонке, отделенной от большой комнаты дощатой перегородкой, тоже не было ничего, что бы тикало, щелкало или стучало.
На шкафу высоко стоял круглый будильник – молчал.
На стене ходики висели – стояли.
Старая радиоточка выключена была.
Ламповый телевизор под ажурной салфеткой лет двадцать, как минимум, не работал, роль тумбочки исполнял.
Успокоившийся Володька всё обошел, всё пощупал, проверил – тихо везде было. Ни тебе насекомых, ни грызунов, ни домовых. Под железную кровать заглянул, по стенам постучал, на продавленном диване с откидывающимися валиками попрыгал – за такой диван, если его почистить да подлатать, тыщ десять легко можно выручить. Гобелен над ним, конечно, такой выручки не даст, но гобелен вывезти – плевое дело, не то что диван неподъемный.
Сел Володька за стол, серую скатерть задрал, ящик выдвинул, разбирать начал: очки – безделица, конь деревянный шахматный – хлам, тетрадь “Общая” с карандашными записями – мусор. А вот три рубля доперестроечные – это в карман. Значок “Олимпиада-80” – сгодится. Толстая пачка писем – хорошо; сейчас копаться некогда, но, наверняка, несколько интересных марок на конвертах найдутся. И почтовые открытки туда же, к письмам, – знатоки приедут, выберут ценное, штучное, а остальное скопом купят.
Одна открытка упала под стол, перевернулась. Володька наклонился, поднял её.
“Здравствуй бабушка!”
Почерк детский, буквы неровные.
“Паздравляю тебя с Днем Рождения!..”
Он посмотрел на линялые портреты в рамах под мутным стеклом. Интересно, где здесь эта самая бабушка? И кто остальные люди?
“Мама говорит что отпустит меня на всё лето к тибе. Если я буду хорошо учится...”
Где сейчас этот мальчишка? Кем он стал? Помнит ли свою деревню, хочет ли увидеть этот дом? Как знать, может он прямо сейчас пробирается сюда на каком-нибудь внедорожнике.
“Я обязательно к тебе приеду. Привезу подарок. Так что жди!..”
Бабушка внука любила – это тут сразу в глаза бросается: вон, кухонная перегородка вся детскими рисунками увешана. Канцелярские кнопки заржавели, бумажные листочки свернулись, но карандашная мазня не выцвела, не побледнела... А в раму зеркала мальчишечьи фото заправлены – пожелтевшие уже; дюжина, не меньше.
“Поздравляю еще раз. Желаю тебе здоровья и много-много-много лет жизни...”
Убрал Володька открытку в сумку к остальным письмам, свою бабушку вспомнил. В комод заглянул – чайное ситечко взял, щипцы для колки сахара, ажурный подстаканник, коробочку из-под леденцов дореволюционную, интересный пузырек не то из-под духов, не то из-под лекарств – всё это на платок здесь же найденный уложил, в узел увязать приготовил. В сундуке, у печи стоящем, обнаружил стопку журналов “Новый мир” за семьдесят первый и семьдесят второй годы, полистал, но не позарился. А вот старое издание “Робинзона Круза” прихватил. Очень обрадовался, карточки с кинозвездами на дне сундука обнаружив. И патефонные пластинки все выгреб.
Много всего набрал, а еще больше осталось. Часы-ходики, вон, с кукушкой каких-то денег стоят. Гирьки – как шишки, на циферблате картинка с медведями еще различима.
За часами и остальным надо будет еще раз вернуться, пока светло, пока не страшно...
Вышел Володька из комнаты, придерживая локтем распухшую сумку, волоча узлы, добром набитые. Спустился вниз, к выходу. Запор снял, цепочку с крюка скинул, дверь отворил, свежего воздуха вдохнул, улыбнулся.
А хорошо съездил!
Всегда бы так...
* * *
Всю добычу Володька перетаскал в “Ниву” минут за сорок, разложил аккуратно, чтобы видно было, сколько еще места остается, – что-то разместил в салоне, что-то на крыше под брезентом закрепил.
