Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

«Идите туда, Барч зовет вас», — сказал он. И Ф. М. и мне пришла одна и та же мысль — это что Лиля не выдержала хлороформирования и что Барч зовет нас присутствовать при ее последних минутах. Никогда доселе я не испытывала подобного ужаса: мне так и представилась картина смерти моей первой дочери. Ф. М. схватил меня за руку, и мы быстрыми шагами пошли по коридору. Войдя в комнату, мы увидели Барча без сюртука, видимо взволнованного, он позвал нас к кровати, на которой спокойно спала наша девочка. Ее сломанная ручка, теперь совершенно прямая, без прежнего тревожившего нас возвышения, лежала на отдельной подушке. — «Ну вот, смотрите, видите, ручка вполне прямая, а вы, мне кажется, не верили. Ну а теперь отойдите, дайте мне докончить». И вот при нас обоих он забинтовал ручку, обложил повязку гипсом и сделал все с такою быстротою, что мы не успели опомниться, как операция была кончена. Доктор Глама все время следил за пульсом девочки. Затем доктора нашли своевременным разбудить девочку и заставили меня громко звать ее по имени. Она долго не могла проснуться, но когда пришла в себя, то очень удивилась на свою подвязанную ручку и объявила, что у ней «сахарная (по цвету гипса) лучта».

Как мы были счастливы с Ф. М., когда все кончилось, доктора ушли и мы остались одни с нашей милою девочкой. Трудно описать то чувство радости и успокоения, которое овладело нами. Казалось, что все наши горести и заботы исчезли, но, к сожалению, не так случилось на самом деле.

Ф. М. пробыл в Петербурге еще один день: так как результаты операции могли выясниться только через 3 недели (то есть правильно ли на этот раз срослась косточка), то Ф М. решил не ждать, а тотчас ехать в Руссу к своему Феде, о котором он все время тосковал. Про меня и говорить нечего: я подумать не могла без боли сердечной о том, что так безжалостно бросила моего дорогого сынишку, и мучилась мыслью, не случилось бы с ним чего дурного. Поэтому я была рада, что Ф. М. поехал домой. Я знала, какой Ф. М. нежный отец, а потому была уверена, что он сбережет моего дорогого мальчика.

Но, оставшись в Петербурге с Лилей, я не представляла себе, какие мученья мне придется перенести. Во-первых, мною овладело страшное беспокойство о том, как бы она. бегая по комнате, не упала на свою ручку, не ударилась бы ею обо что-нибудь. От всякого неловкого движения гипс мог лопнуть, могла сдвинуться повязка, а тогда кость срослась бы опять неправильно. Я следила за нею каждое мгновение, но так как она была очень живая девочка, то от вечной боязни и напряженного внимания у меня страшно расстроились нервы, тем более что я и ночи спала плохо, каждую минуту просыпаясь, чтобы поглядеть, не легла ли во сне Лиля на свою больную ручку. Да и девочка привыкла жить в семье, видеть вокруг себя народ, т.е. брата, отца, няню и пр., а тут она была обречена на полное уединение, а потому, понятно, скучала, капризничала и плакала. К тому же было душно, жарко, в комнатах пахло лекарствами. Не выходить на улицу было невозможно, да и мне хотелось навещать мою маму, которая все еще не поправилась. А выходя — сколько возможности упасть, ушибить ребенка. Носить ее на руках мне было тяжело, ходить много она не могла, а ездить на извозчиках была чистая мука: садясь на извозчика и сходя, так легко можно повредить ручку.

Кроме боязни за Любу у меня не выходила из головы мысль о том, что-то теперь с Ф. М., не случился ли без меня припадок; из писем я видела, что он тоскует по нас и беспокоится, а я не могла ничем ему помочь. Мучилась я тоскою по Федичке, дорогом моем мальчике, тревожилась и о том, что рана на ноге моей матери не только не заживает, но все более и более разбаливается. Словом, нервы были натянуты до невозможности, и я несколько раз в день принималась плакать и рыдать — до того мне было тяжело.

Но несчастия продолжали нас преследовать. Несколько дней спустя по отъезде Ф. М. мой брат (он ожидал в ближайших днях родин своей жены, а потому имел возможность отлучаться ежедневно с дачи на самое короткое время, чтобы навестить маму и меня) пришел ко мне до того опечаленный и убитый, что это бросилось мне в глаза. Я стала допрашивать, не случилось ли чего, он отвечал, что ничего не случилось. Жена его была еще здорова, маме было даже капельку лучше; так почему же у него такой подавленный вид, а иногда как будто слезы на глазах. Он ушел, и мне пришло в голову, не случилось ли несчастья с Ф. М. или с Федей и что брат от меня скрывает. Беспокойство мое дошло до последних пределов, я всю ночь не спала, воображая всякие ужасы. Рано утром я послала к нему сказать, чтоб он непременно ко мне зашел, если будет в городе. И вот он пришел и все такой же печальный и подавленный, как и накануне. Я высказала ему мои вчерашние подозрения насчет какого-либо несчастия с моими в Руссе и прибавила, что я не могу долее выносить этого беспокойства о них, а поэтому сегодня же выезжаю с Любой домой, рискуя испортить все ее лечение. Он стал меня уверять, что не имеет никаких дурных известий из Руссы и что причина его грусти другая. Видя мои настоя[ния], брат, боявшийся огорчить меня, уже и без того измученную всеми нашими горестями, решился мне сообщить о новом постигшем нас несчастии — о смерти единственной нашей сестры Марии Григорьевны Сватковской[31]. Сестру Машу я и брат мой очень любили, и весть о ее безвременной кончине страшно нас поразила. Она была очень красивая, здоровая женщина, и ей только что минуло 30 лет. Кроме сожаления о ней нас обоих беспокоила мысль о том, что будет с ее четырьмя детьми, для которых она была очень нежная мать. Нашему отчаянию не было пределов, и бедная моя девочка, видя нас рыдающими, тоже страшно плакала. Никогда не забуду я этого печального дня. Когда первые минуты отчаяния прошли, я