Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

Где она? На даче? — «Нет, здесь на квартире». Бегу в ее комнату и вижу, что мама, очень бледная и осунувшаяся, сидит на диване с высоко поднятою и протянутою ногой. Начинаю расспрашивать и узнаю, что беда случилась с нею в день перевозки нашей мебели в Кокоревские склады. Она не посторонилась, и мужик, должно быть, выпивший, уронил сундук с вещами ей на ногу. Большой палец левой ноги был раздроблен, позванный доктор объявил, что началось воспаление, и запретил двигаться, обещая, что недели через две она будет ходить, Случившаяся беда очень волновала мою мать, главное, потому, что в самом скором времени ожидалось разрешение от бремени ее невестки Ольги Кирилловны, жены моего брата. Мысль о том, что она не может быть полезной ни невестке, ни сыну в такое хлопотливое время, чрезвычайно беспокоила маму. А тут еще наше внезапное возвращение по такому печальному поводу. Моя мать очень любила Любочку и ее страшно огорчило случившееся с нею несчастье. Все эти тревоги так подействовали на мою мать, что к вечеру ей стало хуже и посетивший ее доктор сказал мне, что воспаление настолько усилилось, что, пожалуй, придется ампутировать палец. Каково мне было услышать это известие. Приехав в Петербург, Ф. М. первым делом отправился к Ивану Мартыновичу Барчу, главному врачу Максимилиановской лечебницы. Это был в то время один из лучших хирургов в Петербурге. Он был старинный знакомый Ф. М., но по возвращении из-за границы Ф. М. у него не был. Когда случилось несчастие с ручкой, мы хотели обратиться к Барчу, но Ф. М. знал, что Барч за визит с нас не возьмет, и это его очень стесняло. Отплатить же Барчу какою-нибудь любезностью у нас не было средств. К тому же лечивший ручку хирург показался нам знающим, да и представил нам происшедший случай таким незначительным вывихом, что обращаться к знаменитости, какою был тогда Барч, как-то было неловко. Ф. М. горячо упрекал себя и никогда не мог простить себе и мне этой, как он писал, «небрежности».

И. М. Барч принял Ф. М. чрезвычайно дружелюбно, попенял ему, зачем не обратились к нему с самого начала, и обещал приехать к нам к 6 часам. В назначенный час он приехал, сумел заинтересовать Любочку своими часами и брелочками, потихоньку развязал ей ручку, даже не ощупал, чтоб напрасно не делать ей больно, а прямо объявил, что старорусские врачи верно определили и что кость срослась неправильно. Он высказал, что девочка вряд ли будет иметь правую руку короче левой, но предупредил, что все-таки углубление с одной стороны и небольшое возвышение со стороны ладони будет заметно. Чтоб исправить беду, надо вновь сломать косточку и дать ей срастись под гипсовой повязкой. Ф. М. сказал, что он знает про чрезвычайную болезненность операции, и боится, что девочка ее не перенесет. — «Да она и не почувствует ничего, операция будет под хлороформом». — Старорусские врачи сказали, что маленьких детей не хлороформируют, т.к. это опасно. — «Ну, там старорусские врачи как хотят, а мы хлороформируем даже грудных детей».

Расспрашивая подробности, И. М. Барч все время всматривался в меня. От его опытного взгляда не ускользнул мой лихорадочный вид. — «А вы сами здоровы ли, — обратился он ко мне, — отчего у вас лицо багровое, не простудились ли дорогой». Тут мне пришлось признаться, что меня всю ночь била лихорадка и что голова страшно болит и кружится, и объяснить причину. Ф. М. страшно встревожился и стал меня упрекать, зачем я от него скрыла. — «Ну, вот что, барыня, сказал Барч, дочку мы вылечим, но я и к операции не приступлю, прежде чем вы сами не поправитесь. Молоко в голову может броситься, а это опасная вещь. Вот пошлите-ка в аптеку за лекарством, что я вам пропишу, а сами постарайтесь хорошенько выспаться ночью». (Но и эту ночь мы с Ф. М. заменяли друг друга у постели нашей девочки.)

Узнав, что мы находимся в чужой квартире, да к тому же у нас есть больная, Барч предложил переехать на три недели в Максимилиановскую лечебницу, где и взять отдельную комнату. Ранее 3 недель он не ожидал срастания кости и не брался делать операции, если мы не можем остаться в Петербурге это необходимое для лечения время. Понятно, что ему, как отличному хирургу, не хотелось брать на себя ответственности за неудавшуюся, может быть, операцию, происшедшую по вине того врача, который в Старой Руссе будет следить за лечением и снимет повязку. Мы с Ф. М. сейчас и порешили на другой же день переехать в лечебницу, а Барч обещал, если возможно, завтра же произвести операцию.

Настал для нас тяжелый, полный сомнений день. Мы приехали в лечебницу к 12 часам, и к нам присоединился Аполлон Николаевич Майков, крестный отец нашей девочки. Барч еще вчера просил, чтоб кто-либо из наших родных или знакомых присутствовал при операции, и Ф. М. попросил об этом Аполлона Николаевича.

Было решено, что Любочку станут хлороформировать, когда она, по обыкновению, заснет после завтрака. Но она была возбуждена переездами и незнакомой обстановкой и не могла заснуть. Тогда решили дать ей понюхать хлороформу наяву. В комнату явились Барч и его ассистент доктор Глама. Когда Барч узнал, что мы с Ф. М. оба рассчитываем присутствовать при операции, то этому воспротивился. — «Помилуйте, да с одной сделается дурно, а с другим припадок, вот и приводи вас в чувство, а операцию бросай. Нет, вы оба должны уйти, а если надо будет, я за вами пошлю».

Мы перекрестили несколько раз нашу девочку, поцеловали ее, и так как, под влиянием хлороформа, она начала засыпать, то Барч взял ее из моих рук и бережно положил на постель. Мы вышли из комнаты, с отчаянием и смертью в душе, не предполагая больше увидеть Лилю в живых. Какой-то слуга повел нас в отдельную комнату и оставил одних. Ф М. был бледен как платок, руки его тряслись, я тоже была очень взволнована. «Аня, будем просить помощи божией, молиться, господь нам поможет», — сказал Ф. М., и мы опустились на колени и, никогда, может быть, не молились так горячо, как в эти минуты. Но вот послышались чьи-то поспешные шаги, и в комнату вошел Майков. —