Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

мы с Ф. М. были поражены и расстроены. Но, не зная на что решиться, мы попросили докторов дать нам день срока, чтобы обдумать. Положение наше было по истине трагическое. С одной стороны, немыслимо было оставить девочку калекой и не сделать попытки выпрямить ей руку. С другой — как доверить эту операцию хирургу, может, даже неопытному (мы так недавно жестоко поплатились за наше доверие), да к тому же любящему выпить, которого, как сказали батюшке извозчики, после полудня можно было застать только в трактире. К тому же неуверенность его в успехе операции («ведь я не могу поручиться за то, что рука правильно срастется, может, придется и повторить операцию», — его слова), неуверенность доктора даже в том, вынесет ли хрупкое, слабое существо эту болезненную операцию, — все это повергло нас в страшное отчаяние.

Боже, что мы с Ф. М. пережили за этот день, обдумывая наше решение. Я плакала, Ф. М. был вне себя от горя и беспокойства, и я с минуты на минуту ожидала, что разразится припадок. Наша бедная девочка, видя наши слезы, тоже плакала. Словом, был один ужас.

Выручил нас ставший с тех пор нашим другом отец Румянцев. Видя наше отчаяние, он сказал нам: «Бросьте вы наших докторов; ничего они не понимают и ничего не умеют. Они только замучают вашу девочку. Лучше поезжайте с нею в Петербург и если нужна операция, то сделайте ее там». Он говорил так убедительно, представил столько доводов, что помог нам решиться на поездку в Петербург. Но имелись основательные причины и против этого решения. Подумать только: рассчитывали провести лето в уединении и запастись здоровьем на зиму; нашли хорошую дачу, совершили такой утомительный путь, и вдруг приходится возвращаться назад всей семьей в душный Петербург, где у нас и квартиры-то нет; заплатив за дачу полтораста рублей, надо было искать новую где-либо под Петербургом, и это при наших столь скудных средствах, когда приходилось считать каждый рубль. Было над чем задуматься.

Надо отдать справедливость отцу Иоанну Румянцеву. Зная, что мы имеем небольшие средства и, может быть, в эту минуту ввиду отъезда нуждаемся в деньгах, он предложил вернуть наш задаток (50 р.) обратно. Это была крупная жертва. Ведь могло случиться, что он и не нашел бы новых жильцов на свою дачу и, таким образом, возвратив нам задаток, потерял бы полтораста рублей, что для небогатого священника было бы тяжело. Такую жертву для незнакомых ему людей мог принести только человек с сердцем, отзывчивым на людское горе. Таким всегда и был о. Иоанн.

На возвращение задатка мы, конечно, не могли согласиться. Но нам и вообще жалко было покидать дачу, так нам понравившуюся, а также покидать людей, которые отнеслись к нам с такою добротою.

Тогда батюшка предложил другой исход, именно: уехать мне с Ф. М. и с Любой, а Федю с его няней старухой Прохоровной и с привезенной кухаркой оставить в Руссе. Батюшка же и матушка, Екатерина Петровна, тоже впоследствии сделавшаяся нашим дорогим другом, обещали смотреть за Федей и за няньками все то время, пока мы будем в отсутствии. Оба они, и батюшка и матушка, так искренно сочувствовали нашему горю и с такою сердечною готовностью обещали присматривать за Федей, что мы могли быть спокойны, что они уберегут нашего мальчика.

Но тут было одно обстоятельство, сильно нас тревожившее, именно: Феде было всего 10 месяцев, и я продолжала кормить его грудью. И он и я были вполне здоровы, а потому я предполагала его кормить, пока выйдут глазные зубы, и отлучить его только летом в Руссе. И вот приходилось внезапно бросить мальчика, не знавшего никакой другой пищи. Нам представлялось, что перемена сразу всего режима дурно на него подействует; да и на мое здоровье мог неблагоприятно повлиять внезапный отказ от кормления. Все это страшно смущало нас обоих, но боязнь и жалость к девочке все превозмогли, и мы решились на завтра выехать в Петербург. Как грустен был наш отъезд. Я все утро не расставалась с мальчиком; Ф. М. часто приходил к нам и точно не мог наглядеться на Федю. Наконец, когда пришел час отъезда, я покормила мальчика в последний раз и крепко прижала к своему сердцу, мне казалось, что я больше его никогда не увижу. Затем все присели, помолились, благословили бедного нашего мальчика Федю и, с смертью в душе, уехали на пароход. Я должна с сердечною благодарностью вспомнить семью Румянцевых. Благодаря их заботам все обошлось благополучно. Рассказывали потом, что мой мальчик, проголодавшись, все искал меня, указывал няне пальчиком на другую комнату и говорил «туда»; она его носила из комнаты в комнату; не найдя же меня нигде, — заливался слезами и всю ночь напролет не спал. Затем привык пить молоко и был совершенно здоров. Но всего мне обиднее потом было для меня то, когда я, столь о Феде горевавшая, приехала в Руссу через 3 недели, то он свою маму не узнал и не пошел ко мне на руки; значит, успел меня совершенно забыть.

Грустно было наше путешествие в Петербург и представлявшиеся нам картины Ильменя и Волхова не останавливали на себе нашего внимания. Все оно было направлено на то, как бы сберечь нашу девочку. Чтоб она ночью не легла на свою ручку и не потревожила ее, мы с Ф. М. устроили дежурство и ночью каждые два часа сменяли друг друга. Как я испугалась, когда часа в три ночи у меня, от прилива молока, сделалась лихорадка и страшная головная боль. Но я боялась сказать об этом Ф. М., чтобы его не встревожить, и с нетерпеньем ждала, когда кончится наш путь.

Как я уже сказала, квартиры своей в Пет. у нас не было, поэтому мы решили остановиться в городской пустой теперь квартире моего брата Ивана Григорьевича Сниткина, который с женою и моей матерью на лето переселился на дачу Сабурова, верст 85 за Большой Охтой. На квартире же оставалась прислуга. Был жаркий душный день. Отворившая дверь прислуга первым словом сказала нам: «А у нас старая барыня (т.-е. моя мать) больна». — Боже мой, что с ней?