Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

оспа, а потому не заразились бы ею и наши дети. Ф. М. скомандовал живо домой и обратился к хозяйке с вопросом, не было ли в деревне болезней и почему у детей лица в прыщах. Баба даже обиделась и объявила, что никаких «болестей» у них нет, «а что это все комарики». Насчет оспы мы скоро успокоились, т.к. не прошло и часу, как мы убедились, что и в самом деле это «комарики», т.к. лица и ручки наших детей были сильно обезображены укусами.

В полночь мы перешли на пароход, уложили деток спать, а сами часов до трех ночи просидели на палубе, любуясь на реку и на только что распустившуюся зелень по берегам Волхова. Стало холодно, я ушла в каюту, а Ф. М. остался сидеть на воздухе. Он любил белые ночи. Часов в шесть утра я услышала, что кто-то дотронулся до моего плеча. Я поднялась и слышу — говорит Ф. М: «Аня, выйди на палубу, посмотри, какая удивительная картина». И вправду картина была удивительная, ради которой можно было разбудить. Когда я вспоминаю Новгород, эта картина всегда представляется моим глазам. Было чудное весеннее утро, солнце ярко освещало противоположный берег, на котором высились зубчатые стены Кремля и виднелись золотые главы Софийского собора, а в холодном воздухе гулко раздавался благовест к заутрене. Ф. М, так любивший природу, был в умиленном настроении, и оно невольно передавалось мне. Мы долго сидели рядом, молча, точно боясь нарушить очарование. Впрочем радостное настроение продолжалось и весь остальной день — давно уже нам не было так покойно и хорошо.

Когда дети проснулись, мы переехали на другой пароход; пассажиров было мало, и мы хорошо устроились. Да и ехать было чудесно: озеро Ильмень было спокойно, как зеркало, благодаря безоблачному небу оно казалось нежно голубым, и можно было подумать, что мы находимся на одном из швейцарских озер. Последние два часа переезда пароход шел по р. Полисти; она очень извилиста, и Старая Русса со своими церквами, казалось, то приближалась, то отдалялась от нас.

Наконец в три часа дня пароход подошел к пристани. Мы забрали свои вещи, сели на извозчика и отправились разыскивать нанятую для нас дачу священника Румянцева. Впрочем, разыскивать долго не пришлось. Только что мы завернули с набережной р. Перерытицы в Пятницкую улицу, как извозчик нам сказал: «А вот и батюшка стоит у ворот, видно, вас дожидаются». Действительно, зная, что мы приедем около 15 мая, священник и его семья поджидали нас и теперь сидели и стояли у ворот. Все они нас приветствовали, и мы сразу почувствовали, что попали к хорошим людям. Батюшка подошел к тому извозчику, на котором я сидела с Федей на руках, и вот Федя, довольно дикий и ни к кому не шедший на руки, очень весело потянулся к нему и сорвал с него широкополую шляпу, которую и бросил на землю. Все мы рассмеялись, и с этого момента началась моя и Ф. М. дружба с отцом Иоанном Румянцевым и его женою, продолжавшаяся до смерти всеми уважаемых этих людей.

Все мы устали с дороги, и в добром и веселом настроении кончился этот первый день нашей старорусской жизни. Но, боже мой, как мало дано человеку знать, что будет с ним завтра. А завтра произошло вот что. — Часов в одиннадцать, после завтрака, желая отпустить детей в сад и стесняясь тем, что повязка на руке у моей девочки загрязнилась, я решила распороть эту папку, в которой зашита была ее больная ручка, и разбинтовать ее, как позволил мне это хирург. И что же я увидела: за несколько дней опухоль руки сильно опала, но зато ясно выказалось то возвышение ниже ладони, на которое мы с Ф. М. указывали в Петербурге хирургу. Возвышение казалось уже не мягким, а твердым. С верхней же части руки было заметно углубление в палец глубиною, так что кривизна руки была несомненно. Меня это страшно поразило, и я тотчас позвала Ф. М. И он ужасно встревожился, полагая, что не произошло ли что дурное с ручкою во время пути. Позвали о. Иоанна и просили его указать нам доктора. Тот жил близко и скоро пришел; осторожно осмотрев руку, он, к нашему ужасу, объявил, что у девочки была не вывихнута, а надломлена кость, а так как ее неудачно скрепили и не сделали гипсовой повязки, то она и срослась неправильно. На наш вопрос, что же будет с рукою впоследствии, доктор сказал, что кривизна увеличится и рука будет изуродована; возможно и то, что левая рука будет расти нормально, а правая отставать в росте — словом, что девочка будет сухорукая. Каково было нам услышать, что наша милая девочка, которую мы так нежили и любили, будет калекой. Сначала мы не поверили и спросили, нет ли в городе хирурга. Доктор ответил, что с солдатами, посылаемыми в Руссу на ванны, приехал военный врач, но что он его не знает и не может поручиться за его уменье. Решили пригласить хирурга, а доктора просили у нас подождать. Добрый батюшка отправился за хирургом и через полчаса привел к нам военного доктора, сильно навеселе, которого он разыскал где-то в гостинице, за бильярдом. Привыкший обращаться с солдатами, врач не подумал быть осторожнее с маленькой пациенткой и, осматривая руку, так нажал едва сросшуюся кость, что она страшно закричала и заплакала. К нашему сильному горю, военный врач подтвердил мнение своего коллеги, то есть что произошел не вывих, а надлом кости, а так как с того времени прошло более 3-х недель, то косточка успела срастись и срослась неправильно. Когда мы спросили докторов — что ж теперь делать, оба ответили, что надо сросшуюся кость вновь сломать и соединить осколки под гипсовой повязкой и что тогда она сростется правильно. Предупредили, что операцию надо сделать теперь же, как можно скорее, пока косточка не вполне срослась. На вопрос, будет ли операция болезненной, — доктора ответили, что очень болезненна и хирург даже прибавил, что он не может взять на себя ответственность за то, выдержит ли наша девочка, на вид столь бледная и хрупкая, такую болезненную операцию. «Нельзя ли сделать операцию под хлороформом», — спросили мы, но получили в ответ, что маленьких детей не хлороформируют, так как они могут уснуть навсегда. С сердечной болью вспоминаю о том, как