Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

стала расспрашивать брата, как он узнал о нашей потере. Оказалось, что вчера, по просьбе моей мамы, он заехал навестить Машиных детей и здесь застал только что утром вернувшегося из-за границы Павла Григорьевича. Зная, что известие о смерти Маши будет для меня страшным ударом, он боялся, что я с горя заболею и тогда кто же будет смотреть за Любой, а потому не решался мне говорить; уверял, что ему стало легче, когда он поделился со мною горем и может со мною посоветоваться. А нам обоим предстояла тяжелая задача — это сообщить о смерти Маши моей матери. Это была ее старшая дочь, любимица, и мы с братом опасались, что она не вынесет несчастия, что с нею будет удар или она сойдет с ума. Мы с братом на первых порах решили до времени скрывать смерть Маши. Я предполагала уговорить маму поехать со мною в Руссу и хотела только там сказать ей о случившемся несчастии, постепенно подготовив ее к печальной мысли. Рассчитывала я в этом случае и на помощь Ф. М., очень дружного с моей матерью. Но Ф. М. из всех сил (в письме от 30 мая 1872 г., см. №29) восстал против нашего плана, считая, что исполнение его только усугубит горе моей матери, он убедил нас в необходимости сказать ей теперь же, когда она может разделить свое горе с осиротевшими внуками. Но наша задача осложнялась еще тем обстоятельством, что доктор, лечивший мою маму, узнав о новом постигшем нас несчастии, просил скрывать от нее до того времени, пока поправится нога; иначе он уверял, что воспаление вследствие волнений и слез) несомненно увеличится и тогда придется ампутировать палец. На что решиться? — Вот был ужасный для нас с братом вопрос. К тому же у брата были свои тяжелые заботы: жене его предстояло на днях произвести на свет и так как это были первые роды, то и она и мой брат страшно тревожились, благополучно ли все окончится. У меня были свои сердечные муки: о Ф. М., о милом моем мальчике, об удаче или неудаче операции с ручкой моей дочери, о болезни моей дорогой матери и вот теперь нас поражает новое тяжкое горе. Вот когда видишь вьявь, что милосердный бог, посылая нам испытания, дает и силы, чтобы перенести их.

Итак, мы решили до времени скрывать от моей дорогой матери смерть нашей бедной Маши. Но как тяжело нам было это. Ведь мама говорила о ней как о живой, писала ей письма, готовила к ее приезду какие-то подарки. Каково нам было слышать ее разговоры о Маше и сторожить каждое слово, чтобы не проговориться, тогда как у самих нас всякое напоминание о ней вызывало слезы и грусть. Мама часто замечала, что я вдруг заплачу, но я уверяла, что беспокоюсь об успехе операции, беспокоюсь и о своих в Старой Руссе.

Время шло, а мы решиться открыть нашу тайну не могли. Но вдруг моя милая мать, так грустившая о том, что не имеет никаких известий о больной дочери, решила навестить младших Машиных детей, рассчитывая на то, не знают ли о ней домашние. Сколько мы с братом ее ни отговаривали, ни представляли, что она поездкою разбередит себе ногу, она настояла на своем. К тому времени пришли письма Ф. М., поколебавшие принятое нами решение. Наконец назначили день посещения. Я условилась с сестрой милосердия, что она посидит часа два-три с Любой и займет ее игрушками, но сама трепетала, что та оставит ее на минуту и с девочкой что-либо случится. Брат тоже с чрезвычайной боязнью оставил свою больную жену, и вот мы повезли мою дорогую маму к детям сестры. Что мы с братом выстрадали в этот день! Ехали мы тихо, чтобы не растревожить больную ногу моей матери, и мне представлялось, будто меня везут на смертную казнь. Каждая минута, каждый поворот колес приближал нас, может быть, к новому несчастию, может быть, даже к смерти мамы. Какой это был ужас. Я и теперь, по прошествия многих лет, не могу вспомнить этот день без грусти на сердце.

Подъехали мы к дому сестры, и швейцар и дворник на руках понесли мою матушку на второй этаж. Навстречу ей выбежали на лестницу старшие дети, Лиля и Оля. Но то, что вместе с ними не вышла встречать Маша, — поразило бедную мою маму; у ней внезапно (как она говорила потом) явилось глубокое убеждение, что Маши уже нет на свете. — Маша умерла, моя милая Маша умерла, закричала она истерически и залилась слезами. Стали рыдать дети, плакали мы с братом, вышел и Павел Григорьевич (муж Маши) со слезами на глазах. Тут произошла раздирающая душу сцена горести и отчаяния, которую нет слов описать. Прошел, может быть, час, прежде чем мы хоть немного успокоились. Надо было думать о том, чтобы отвезти маму домой, т.к. оставить ее у Сватковских было немыслимо: кто бы за ней больною присмотрел в семье, которая сама еще не успела отдохнуть с дороги и устроиться. Да и мама желала домой, чтоб остаться наедине с своим горем. Брату нужно было ехать на дачу к больной жене, мне нужно было вернуться к Любе в лечебницу, а между тем слезы и отчаяние у всех нас продолжались. Наконец, мама согласилась на наши уговоры и обещания вновь привезти ее на днях к сироткам и мы так же медленно отвезли ее домой. От нее я помчалась в лечебницу, но, к счастью, там оказалось все благополучно: я застала и Любу и сестру милосердия крепко уснувшими на одной постели. Я разбудила девочку, поспешно ее одела и с нею поехала на весь остальной день к моей матери, не решаясь оставлять ее одну в таком тяжком горе.

Много горького пришлось мне переиспытать в моей жизни, были тяжелые утраты (смерть Ф. М., смерть Алеши, моего младшего сына), но такой полосы несчастий уже не было.

По возвращении моем в Руссу наступило некоторое затишье и успокоение; началась правильная жизнь и правильная работа. И вот тут нам с Ф. М. пришлось вынести еще одно испытание, повторившееся дважды в течение лета. Вследствие сильной простуды (лето было дождливое и холодное) у меня сделался нарыв в горле при высокой температуре (выше